Наш сын сдал нашу квартиру и даже не потрудился нам сказать. Мы отдали ему всё, а остались у разбитого корыта.
Мы с мужем, Иваном, сыграли свадьбу, когда оба были по двадцать три. Я уже носила под сердцем ребёнка, но, слава богу, успели окончить пединститут. Наши семьи жили скромно — ни «золотых гор», ни влиятельных родственников. С первых же дней пришлось вертеться, чтобы сводить концы с концами.
Декрета почти не было. Молоко не пришло — то ли от нервов, то ли от вечного недоедания — и сына рано перевели на смеси. В годик уже отдали в ясли. Там его научили держать ложку, проситься на горшок и засыпать без колыбельных. А мы с Иваном ушли в работу с головой: сначала снимали угол, потом перебрались в общагу, потом наскребли на однушку, а позже купили двушку в приличном районе.
Пару лет назад взяли дачу под Питером. Иван собственноручно срубил аккуратный домик: две комнатки, банька, печка. Завезли мебель, разбили грядки. Казалось, теперь можно дышать полной грудью. Нам всего по сорок шесть — жизнь ещё впереди.
Но наш сын, Артём, в двадцать три вдруг собрался жениться. Его Катя была из денежной семьи, они вместе окончили юрфак. Её родители — люди с положением: трёхэтажный особняк, иномарки, свой бизнес. Их дочь хотела шикарную свадьбу, лимузин, медовый месяц и… отдельное жильё.
Мы с мужем всегда корили себя за сына. Всё детство он провёл в садиках, школах, секциях — потому что мы пропадали на работе. Отдушивались подарками: игрушки, одежда, поездки, репетиторы. На восемнадцатилетие вручили ему подержанную, но добротную машину. Когда поступил — платили за учёбу. И вот теперь тоже не смогли отказать. Отдали все накопления на свадьбу и… уступили квартиру, перебравшись на дачу.
Родители Кати поступили иначе — вложились в дочь: норковая шуба, золото, мебель. Сын, сначала благодарный, стал меняться. Звонил всё реже. Сначала навещал раз в две недели, потом — раз в месяц. Потом и вовсе пропал.
Однажды на рынке встретили бывшую соседку, и она невзначай бросила:
— Вы разве не в курсе, что вашу квартиру сдают? Артём с Катей живут у её родителей, говорят, там комфортнее.
У Ивана лицо стало белым, как мел. Еле на ногах держался. Тут же набрали сыну. В ответ — ледяное:
— Вы сами отдали мне квартиру. Моя жена не хочет жить в вашем «совке», а снимать что-то — дорого. Пусть арендаторы платят.
Когда заикнулись о доверии и совести, он взорвался:
— Я всю жизнь был бедняком! У других родители как люди, а у меня — вы! Учителя, которые только и знают, что нравоучать! Надоело краснеть перед тестем, что мои — обычные учителя!
После этого разговора мы решили не медлить. В суд не пошли, просто приехали в квартиру, поговорили с жильцами — объяснили ситуацию. Те оказались людьми совестливыми и через месяц освободили жилплощадь.
Мы вернулись домой. С сыном больше не общаемся. Иван сильно переживает, я тоже. Да, мы отдали ему всё — без условий, от чистого сердца. А получили взамен пустые руки и душевную рану.
Может, со временем он одумается. А может — и нет. Но я теперь знаю точно: не стоит отдавать последнее тем, кто этого не стоит.