Тёмные переулки Екатеринбурга провожали Дмитрия домой после бесконечной смены. Груз невысказанных мыслей давил на плечи, а в груди щемяще ныло. Окна их хрущёвки на пятом этаже зияли чёрными прямоугольниками. «Где она пропадает?» — пронеслось в голове. Дмитрий шагнул в пустую квартиру, и тишина обрушилась на него, как тяжёлый занавес. Не успел расшнуровать ботинки, как в дверь настойчиво застучали. Бабушка Люда с нижнего этажа стояла на пороге, её дрожащие губы выдохнули: «Дмитрий Савельевич, вашу Ольгу Ивановну “скорая” забрала». Мир перевернулся, оставив внутри ледяную пустоту. Всё, что он копил годами — равнодушие, опоздания, забытые даты — вдруг стало тяжелее гранитных плит.
Ещё на улице его пронзила мысль, словно нож в спину. Дмитрий застыл, чувствуя, как тротуар качается под ногами. «Как я мог не замечать?» — горько усмехнулся он про себя. Всё лежало на поверхности, будто рассыпанная соль. Дома ждала Ольга — та самая женщина, чьи волосы пахли ромашкой, а руки умели гладить так, что боль уходила. Он представил их обычный вечер: её плоский голос «Опять задержался?» и спину, повёрнутую к нему у плиты. «Ужинать будешь?» — и в этих словах не будет ни искорки былой нежности.
Раньше Ольга колдовала на кухне: варила борщи, как мама учила, пекла блины с дырочками, ставила тесто на оладьи. Но потом что-то сломалось. Для внуков, когда они приезжали, она ещё старалась — лепила вареники с вишней, красила яйца на Пасху. А для него — разогретый вчерашний суп и потухший взгляд. Еда стала безвкусной, будто готовили её в другом измерении. Когда терпение лопалось, Дмитрий сам брался за сковороду — жарил драники или гречневую кашу с грибами. Ольга ела молча, даже не кивнув. Её холод проникал в кости, но он глотал слова, чтобы не раскачивать лодку.
А ведь когда-то всё было иначе. Её смех звенел, как колокольчик, а руки согревали зимними вечерами. Она могла прижаться щекой к его плечу и прошептать: «Я так соскучилась…» Но эти мгновения растворились, как сахар в холодном чае. Теперь её заботу можно было измерить литрами — суп, компот, лекарство от давления. Когда начался этот распад? Может, когда он забыл про юбилей её мамы? Или когда не пришёл на выписку внука, потому что «бригада застряла на объекте»? Он тогда отмахнулся: «Ну что такого?» Но её лицо в тот вечер было как маска изо льда.
Ольга стала другой. Молчала часами, смотрела в окно, будто ждала кого-то. Обижалась на любую шутку, запиралась в ванной с вязанием. Дмитрий злился: «Я что, языка лишён?» Но её молчание резало глубже криков. Когда приезжала семья дочери, она превращалась в ту Олю, которую он знал двадцать лет назад — шутила, суетилась, пекла пироги с капустой. А для него оставались лишь формальные фразы, как в советской очереди. «Зачем этот спектакль?» — бесился он про себя. Годы текли, а их брак стал похож на коммунальную кухню — все вместе, но каждый сам по себе.
Дмитрий давно забыл про рыбалки с мужиками. Работал прорабом, деньги водил, на сторону не смотрел. Но Ольге, видимо, было всё равно. Она сама шила на заказ, могла купить шубу, не спросив. Почему не ушла? Ради дачи? Внуков? Они же выросли. Он не понимал её логики. Сначала пытался разгадать, потом сдался: «Ну и ладно». Но ночью, когда она отворачивалась, ему снилась их молодость — её смех на кухне, поцеОн открыл глаза и увидел её стоящей у кровати — мокрую от дождя, с портфелем в руке, точь-в-точь как в тот день, когда они познакомились у метро “Парк Культуры”.