Вот уже третий год, будто в проклятом сне, из которого не выбраться. Всё началось, когда мой сын Денис, тридцатипятилетний мужик, привёл в нашу двушку в Санкт-Петербурге новую жену — Леру. С ней шли двое её детей от прошлого брака. Сначала он клялся, что это ненадолго. Ненадолго… Как же часто мы, бабы, верим в эти сладкие сказки.
Прошло три года. Теперь в нашей квартире не просто семья, а целый табор: я, Денис, его Лера, её двое детей и… она опять беременна. Видимо, Господь решил, что старость моя должна быть не покоем, а вечной беготнёй. Наверное, за грехи какие-то.
Лера не калека, не больная, ей чуть за тридцать. Но работать — ни в какую. Говорит, «дети занимают всё время». Только вот дети с утра в садик, а Лера — нет. Не на работу — а гулять. То к подружке, то ногти у мастера. Куда — мне неведомо.
Денис сначала обещал: документы оформят, она устроится, ипотеку возьмут или съемную найдут. Я поверила. Ну а как не верить? Я ж мать — всегда надеюсь. Но год прошёл, второй, третий пошёл. И ничего. Только живот у Леры растёт.
Она не хамит мне в лицо, не орёт. Вежливая. Но в доме — ни к чему руки не приложит. Ни пол протереть, ни тарелки помыть, ни ужин сделать. Даже за своими детьми не смотрит — мультики включит, бутерброд сунет и в телефон уткнётся. А вечером — тишина от неё и визг от детей.
Вся домработня — на мне. Встаю в четыре утра. Дворником подрабатываю, полы мою, к восьми домой приползаю — и сразу за дела: убрать, постирать, обед сварганить. Пока все на работе, я одна отдраиваю кухню, чтоб не захлебнуться в жире, бельё стираю, суп варю. Потому что к обеду Денис с Лерой приходят — жрут же. Потом снова беготня, ужин, и только к девяти могу на стул рухнуть. Иногда просто стою у плиты и реву. От безнадёги.
Моя пенсия улетает на ЖКХ и еду. Зарплаты Дениса на такую ораву не хватает. А Лера, само собой, «в декрете». Ещё до того, как официально туда ушла.
Недавно попробовала поговорить с сыном. Сказала — тесно, мне тяжело, здоровье сдаёт. В больницу ведь попадала — давление подскочило прямо у плиты. Врач запретил нагрузки. А он только плечами пожал:
— Мам, ты тут не одна живешь. Квартира и моя. Денег нет. Терпи.
Вот и весь разговор.
Вот и вся благодарность.
Вот и весь сын.
Думаю съехать. Влезть в долги, в кредиты, но найти себе угол. Пусть даже каморку, пусть без ремонта. Лишь бы тишина. Лишь бы никого. Потому что я уже не выдержу ещё одного ребёнка в этих стенах. Тут уже не жизнь — выживание.
Я больше не живу. Я обслуживаю. Я прислуга. В собственном доме. В своей же старости. И страшнее всего, что никто из них даже не задумывается, как мне. Они просто живут. И ждут, когда я накормлю, уберу, заткнусь.
Хочется орать, но я стискиваю зубы. Я больше не могу, но всё равно делаю. Потому что иначе — грязь, голод, холод. Потому что я — мать. Потому что я — бабка. Потому что я — одна.