Прошло два года. С тех пор моя дочь ни разу не набрала мой номер, не отправила ни единой строчки. Она вычеркнула меня из жизни, а мне вот-вот стукнет семьдесят.
Моя соседка, Нина Семёновна, недавно справила шестидесятилетие. Живёт одна, и я иногда заглядываю к ней — приношу пироги или варенье, чтобы скрасить её вечера. Нина Семёновна — душа светлая, с искоркой в глазах, любит шутить, рассказывать про поездки в Карелию или на Байкал. Но о родных — ни слова. Лишь однажды, в тихий предпраздничный вечер, она вдруг распахнула душу.
Когда я зашла к ней в тот день, она сидела за столом, будто неживая. Взгляд — пустой, улыбка — как застывшая маска. Я поставила на стол горшочек мёда и пару плюшек, надеясь хоть чуть разогнать мрак в её глазах. Мы молча пили чай, пока она не прервала тишину.
— Два года… — прошептала она, не поднимая глаз. — Два года — ни звонка, ни смс. Я сама пыталась дозвониться в дни рождения, но её номер больше не существует. Наверное, сменила. Даже не знаю, в каком городе теперь живёт…
Голос её дрожал, как тонкая нить на морозе. Тогда Нина Семёновна глубоко вздохнула и начала.
Когда-то у нас была крепкая семья. Я встретила Виктора, когда мы были молоды. Не торопились с детьми — хотели объездить полстраны, пожить в своё удовольствие. Муж работал на заводе, часто бывал в разъездах, и я иногда ездила с ним. Трудились не покладая рук, но и радовались каждому дню.
Со временем купили трёхкомнатную в новом районе. Виктор сам делал ремонт — каждую плитку клал с любовью, каждую розетку выверял по уровню. Этот дом был нашим гнёздышком, воплощением всех планов.
А потом, через несколько лет, родилась наша Светлана. Муж души в ней не чаял — качал на руках, читал сказки, водил в цирк. Казалось, жизнь удалась.
Но счастье оказалось хрупким. Десять лет назад Виктора не стало — забрал рак. Все сбережения ушли на лечение, но врачи только разводили руками. После его ухода дом опустел, будто вымер.
Дочь после смерти отца будто подменили. Стала холодной, всё чаще пропадала у друзей, потом вовсе съехала на съёмную. Я не держала — понимала, молодежи нужно своё. Виделись редко, но хотя бы переписывались. До того дня.
Два года назад она пришла с просьбой. Хотела взять ипотеку на однокомнатную. Просила продать нашу квартиру, купить мне что-то скромное, а остаток отдать на первый взнос.
Я отказалась. Не из-за жадности. Просто… этот дом — последнее, что осталось от Виктора. Здесь его следы: след от его рук на обоях, царапина на полу от его инструментов, запах его одеколона в шкафу.
Я пыталась объяснить это дочери. Но она не слушала.
— Папа строил это для нас! — закричала она. — А ты держишься за эти стены, как за могилу!
Хлопнула дверью — и всё. Ни звонка, ни весточки.
Недавно знакомая сказала, что Света всё же взяла ипотеку. Работает сутками, живёт в общаге. Ни мужа, ни детей — только смена за сменой.
Я звонила — номер не существует. Та же знакомая сказала, что дочь похудела, глаза запавшие. Но к себе никого не пускает.
Не знаю, как до неё достучаться. Как просить прощения, если даже не понимаю, в чём виновата. Мне уже седьмой десяток, а сердце ноет каждую ночь.
Сижу у окна, смотрю во тьму, жду, что однажды в дверном проёме мелькнёт её силуэт. Что скажет: «Мама, прости». Но, видно, это лишь грёзы старухи.
Часто думаю: правильно ли я поступила? Может, надо было отдать квартиру ради её будущего? Или наоборот — сохранить память о семье?
Ответа нет.
Только тишина в пустых комнатах да фото Виктора на стене. Он словно вопрошает: «Как же так вышло?..»
А я не знаю, что ответить…