Так сложилось, что на склоне лет я осталась в полном одиночестве. Не по своей воле, не по прихоти судьбы — а из-за невестки, той самой, которой я когда-то распахнула двери своего дома. Она вышвырнула меня, как ненужный хлам. Теперь я доживаю свои дни в покосившейся избенке в забытой богом деревне. Без водопровода, с печкой-буржуйкой, которую приходится растапливать на рассвете, с туалетом во дворе и ведрами воды из старого колодца. Всё, что у меня было, — теперь в её руках.
Меня зовут Галина Семёновна. Родом я из Вологды. Моему сыну Дмитрию — тридцать два. Женился он пять лет назад. Женился, ослеплённый, как мне казалось. Привёл в дом какую-то Алёну — девку с Кавказа, без кола без двора, без стыда в глазах. Сын был ею очарован, а я с первой минуты почувствовала неладное. Но смолчала. Надеялась, что пройдет.
После свадьбы мы втроём ютились в моей двушке. Я отдала им большую комнату, а сама перебралась в кладовку, где и развернуться негде. Не прошло и пары месяцев, как Алёна объявила, что ждёт ребёнка. Срок уже приличный. Но беда в том, что Дмитрий познакомился с ней только месяц назад. Я посчитала. Не сходится.
— Родила раньше, — буркнула она.
— Раньше? А здоровый, будто доношенный, без единого намёка на слабость?
Я промолчала. Сын поверил. А я — нет. Уже тогда чуяла: ребёнок чужой. Но что докажешь, если сын ослеплён?
Сначала она хотя бы делала вид хозяйки — подметала, готовила. Потом и этого лишилась. Всё тащила я одна. А потом началось самое страшное. Алёна потребовала, чтобы я отдавала им свою пенсию «в общий котёл». Без зазрения совести. В открытую.
— А ты-то что вносишь, Алёна? — спросила я. — Ни дня не работала ни до, ни после свадьбы!
Дмитрий встал на её защиту. Потребовал отчёта за каждую потраченную копейку. Видно, она его обработала. Знала все мои надбавки, пособия. Всё у неё было на карандаше. Даже на лекарства не могла потратиться без упрёков.
В конце концов, терпение лопнуло. Я купила холодильник и поставила в своей каморке. Перестала платить за их еду, разделила счета. Не обязана кормить дармоедку и её дитя. Не обязана — и всё.
Тут Алёна поняла, что просто так меня не сломить. Однажды, в мое отсутствие, она перерыла все мои бумаги. Нашла документы на квартиру. И тут-то открылась закавыка: после развода с отцом Дмитрия я выкупила его долю, но оформила всё на сына. Думала, будто так надёжнее…
Алёна ликовала. Шипела:
— Вали отсюда! Ты здесь никто! Попробуй Дмитрию пикнуть — разведусь и половину заберу. Тогда и ты, и он — на улице!
Что я могла ответить? Понимала: сын меж двух огней. Не хотела его разрывать. Собрала вещи и уехала в старый родительский дом в деревне. Когда-то мы с мужем купили его, да так и не отремонтировали. Теперь я в этом забытом уголке, где зимой стены промерзают насквозь, а летом из трубы одиноко струится дымок — единственный признак жизни.
Дмитрию я соврала: мол, хочу тишины, покоя, природы. Он не заподозрил подвоха. А Алёна только обрадовалась — одним ртом меньше. Теперь сына почти не вижу. Первый год пару раз приезжал, а теперь — ни звонка, ни весточка. Ясно: она не даст. Не позволит.
Сожалею лишь об одном: что не оформила квартиру на себя. Что поверила в сыновью любовь, в порядочность невестки. А теперь я одна, без крыши над головой, без семьи, без надежды. Старость, которая должна быть в тепле, превратилась в борьбу за выживание.
Так одна чужая баба лишила меня всего. Квартиры. Сына. Достоинства. И теперь каждую ночь молюсь, чтобы Дмитрий прозрел. Чтобы понял, с кем связался. Но боюсь — будет поздно…