Жизнь в маленькой деревеньке под Вологдой стала для меня бесконечным сном наяву, странным и тяжёлым. Я, Авдотья Степановна, уже который год живу под одной крышей со свекровью, Пелагеей Петровной, превратившей мои дни в беспросветный морок. Сегодня сорвалось с губ то, что копилось годами: «Почему ты ненавидишь меня?» В ответ — лишь пустота в её глазах, будто смотришь в мутное зимнее окно. Душа будто ледяная сосулька — хрупкая и колкая.
Тот день начался как обычно: вымела полы, отдраивала печь до зеркального блеска. И тут Пелагея Петровна, не отрываясь от своей пожелтевшей газеты, нарочно рассыпала сухари на только что вымытые половицы. Руки сами сжались в кулаки, но я молча подобрала крохи, чувствуя, как они впиваются в ладони, словно осколки.
— Матушка, зачем? — прошептала я, но в ответ услышала лишь:
— Подметёшь ещё раз — не околеешь!
Она усмехнулась, будто поймала меня в ловушку, и снова уткнулась в газету. Я вышла во двор, где мартовский ветер выл, как голодный волк. Работа в огороде хоть ненадолго заглушала боль, но её слова точили душу, как ржавый гвоздь.
— За что? — вскрилась я позже, встав перед ней, как перед иконой, которая не слышит. — Я тебе и щи варю, и бельё стираю, и печь топлю! Внучка наша, Аграфена, тебе воду носит! Почему ненавидишь?
Тишина. Лишь чайник на плите зашипел, будто насмехаясь. Я уткнулась в подол фартука — слёзы капали, как воск от неугасимой свечи.
Муж мой, Гавриил, ушёл давно, когда Аграфене семь лет было. После поминок Пелагея Петровна сказала:
— Не смей уходить. Не хочу, чтоб в деревне шептались — будто я тебя с ребёнком выставила.
Куда мне было идти? У сестры в избе уже тесно — племянники, как воробьи, по углам гнездились. Я надеялась, что свекровь смягчится, но вместо этого она только зверела. На людях — святая, дома — как кикимора из сказки. Всё твердила:
— Кому ты сдалась? С ребёнком — как с камнем на шее. Живи тут, а как помру — изба твоя будет. Но если ослушаешься — отпишу племяннику, и будешь ты, как пёс бездомный.
Я боялась. Терпела. Ради Аграфены. А Пелагея Петровна, хоть и девяносто ей, здорова, как медведь весной. Всю пенсию в лавке тратит — требует колбасу заморскую, конфеты в золотых фантиках.
Аграфена скоро замуж выйдет — за доброго парня из соседнего села. Уедут. А я… Я будто в проруби: выбраться не могу, а холод уже въелся в кости. Где взять силы, чтобы разбить этот лёд?