В тихом городке под Воронежем, где время, кажется, застыло в старинных бревенчатых избах, моя душа до сих пор ноет от детской обиды. Меня зовут Алевтина, и я до сих пор не могу понять, как родная мать могла променять меня на чужого мужчину.
Моя мать, Людмила, поздно вышла замуж и родила меня, когда ей было уже за тридцать. Но семейное счастье оказалось недолгим: когда мне исполнилось восемь, в её жизни появился Геннадий. Я, маленькая, ещё не понимала, что происходит, но вскоре мать собрала вещи и ушла к нему, а меня оставила на попечение бабушки Матрёны и деда Степана. Они стали мне вместо родителей, кормили, одевали, согревали душой. Мать жила в соседнем районе, но виделась со мной редко — звонила раз в неделю, изредка привозила конфеты. Её равнодушие резало по сердцу, но я научилась жить без её ласки.
Бабушка с дедом стали для меня всем. Дед трудился на заводе до седых волос, бабушка стряпала пироги да шила мне платья из ситца, чтобы я ходила в школу, как княжна. Она часто приговаривала: «Взяла тебя, чтобы не жила ты с тем лиходеем. У него взгляд, как у волка голодного». Я верила ей, но правда, которую узнала позже, оказалась куда страшнее.
Уже взрослой, когда мне перевалило за двадцать, бабушка открыла мне глаза: Геннадий поставил матери ультиматум — либо он, либо я. И Людмила выбрала его. Она, видите ли, решила, что в её годы это последний шанс на женское счастье, и надеялась, что со временем отчим смягчится. Но он так и не принял меня. Мать променяла родную кровь на мужчину, который не хотел ни с кем делить её внимание.
Шли годы. Мать жила с Геннадием, детей у них не было. А я осталась с бабушкой и дедом, и мне было хорошо. Их любовь лечила мои раны, и я даже благодарила судьбу, что не росла в том доме, где меня не ждали. Но испытания на этом не закончились. Бабушка и дед ушли один за другим, оставив мне свою двушку в хрущёвке. Это был мой дом с детства, моя крепость. Матери они ничего не завещали — видно, так и не простили.
А недавно грянул гром: Геннадий умер, но дом не переписал на Людмилу. Его взрослые сыновья, с которыми он не общался годами, вступили в наследство и выставили жильё на продажу. Мать осталась ни с чем. И знаете, к кому она пришла? Ко мне. Заявила, что хочет переехать ко мне — мол, «у тебя же полно места».
Меня будто обухом по голове. Я только-только начала выстраивать свою жизнь: встречаюсь с Александром, строим планы на будущее. Пустить к себе мать, которая когда-то вычеркнула меня из своей жизни? Нет, не хочу. Она не дала мне ничего, кроме боли и ощущения ненужности. Но тут же начались звонки от её подруг: «Как ты можешь, родную мать на улицу выставляешь? Совести у тебя нет!»
Я разрываюсь. Иногда думаю: а что бы сделала бабушка? Она учила меня добру, но и спуску никому не давала. Может, всё же впустить мать? Но стоит мне вспомнить, как она тогда, без колебаний, выбрала его, — и сердце сжимается от гнева. Она отвернулась от меня, когда я была маленькой, а теперь, когда ей некуда податься, вдруг вспомнила, что у неё есть дочь.
Душа болит, будто раскалённым железом жжёт. Хочется жить, любить, быть счастливой, но прошлое вцепилось в меня мёртвой хваткой. Должна ли я чувствовать вину за то, что защищаю свою жизнь? Или, может, простить, чтобы самой освободиться? Стою на распутье, и оба пути кажутся невыносимыми. Мать, предавшая меня, теперь умоляет о помощи, но эта старая рана до сих пор кровоточит.