Сегодня мне семьдесят. Я одна, как перст. Для своей дочери — обуза. Она замужем двадцать лет и предпочитает не вспоминать обо мне.
— Дочка, приезжай, пожалуйста, вечером. Мне совсем тяжело одной…
— Мам, у меня работы невпроворот! Сколько можно с твоими жалобами?! Ладно, приеду…
Я заплакала — не от злости, а от боли. Столько лет отдала своей единственной Иришке, жила ради неё, растила одна… А в ответ — такая «благодарность». Наверное, слишком баловала.
Когда Ире было одиннадцать, я впервые за долгое время позволила себе счастье — познакомилась с мужчиной. Дочь устроила такой скандал, что я, рыдая, рассталась с тем, кого искренне любила. А она осталась довольна.
Теперь мне семьдесят. Ни помощи, ни участия — ни морально, ни материально. Моя дочь давно живёт своей жизнью. Ей удобнее просто забыть, что я существую.
У меня трое внуков. Но вижу их редко. Почему? Может, потому что их мать не считает нужным меня навещать.
Тогда мне было особенно плохо. Позвонила Ире:
— Мне назначили уколы. Ты же медсестра, может, сделаешь?..
— Ты что, хочешь, чтобы я к тебе каждый день моталась?! Это шутка?!
— Ира, я до поликлиники не дойду. Гололёд — упаду…
— У тебя есть деньги мне заплатить? Я за бесплатно кататься не буду!
— Нет… Денег нет…
— Ну и всё, мам! Ищи кого-то другого!
Молча положила трубку. Утром вышла за два часа до приёма, шла, цепляясь за заборы, плакала. Не от боли — от безысходности.
У входа в поликлинику ко мне подошла женщина:
— Проходите без очереди. Вы плачете? Болит что-то?
— Нет, — ответила я. — Это не от боли…
Она не ушла. Разговорились. Впервые за годы я выговорилась. Просто потому что больше некому.
Её звали Ольга. Жила в соседнем доме. После приёма настояла, чтобы я зашла к ней на чай. С тех пор стали общаться. Не часто, но по-настоящему.
В день моего юбилея Оля пришла с тортом и свечами. Ира даже не позвонила. А Оля сказала:
— Вы так напоминаете мне маму… С вами тепло, понимаете?
Оля стала заходить чаще. Помогала по дому, приносила продукты, сопровождала к врачу. Иногда я ходила к ней — пили чай, болтали, отмечали праздники. Даже съездили вместе на дачу. Впервые за годы я снова почувствовала себя живой.
Долго думала и решила: свою двушку перепишу на Олю. Она отнекивалась, говорила, что ей ничего не надо. Но я видела — она заботится не из корысти. Просто по-доброму. Я стала ей как мать.
Потом переехала к ней — одной стало тяжело. Квартиру продали, чтобы у Иры даже мысли не было судиться после моей смерти.
О дочери не слышала больше года. А потом — как гром среди ясного неба: звонок в дверь. На пороге стояла Ира. Без приветствий закричала:
— Как ты могла?! Как отдала квартиру чужой?! Ты мне всю жизнь испортила, а теперь ещё и наследства лишила?!
Кричала, обвиняла, желала мне смерти. А потом муж Оли просто подошёл и сказал:
— Уходите. И больше не приходите.
С тех пор мы не виделись.
Знаете, что самое страшное? Не то, что родная дочь отвернулась. А то, что мне уже не больно. Потому что чужая стала ближе крови. Потому что есть люди, которые заботятся не по обязанности, а от души.
Пусть осуждают. Пусть шепчутся. Но впервые за долгие годы я чувствую, что нужна. Не как обуза. А просто как человек.