В маленьком городке под Владимиром, где утренний туман обнимает старые домишки, моя жизнь в 27 лет превратилась в бесконечный «конкурс выживания». Меня зовут Светлана, я замужем за Игорем, и через пару месяцев у нас появится малыш. Но вместо нежности и заботы я получаю бесконечные указания от свекрови и её клана, для которых я — бесплатная рабочая сила. Живём мы в трёхкомнатной хрущёвке, доставшейся бабуле Игоря, и это оказалось не благословением, а проклятием.
**Любовь, которая привела в кабалу**
Когда мы с Игорем познакомились, мне было 23. Он был ласковым, с добрыми глазами и мечтами о семейном счастье. Сыграли свадьбу через год, и я парила от счастья. Его бабка, Галина Петровна, великодушно предложила нам пожить в её квартире, пока «не встанем на ноги». Я, наивная, согласилась, думая, что это ненадолго. Вместо уюта я попала в кабак, где моя роль — мыть, готовить и не отсвечивать.
Квартира вроде просторная, но людей в ней — как селёдки в бочке. Галина Петровна живёт с нами, а её дочь, тётя Игоря — Людмила, с двумя сорванцами приезжает почти каждый день. Они считают эту квартиру своей вотчиной, а меня — приложением к швабре. С первого дня свекровь дала понять: «Света, ты молодая, вот и бегай». Я думала, угожу — полюбят. Ан нет: их аппетиты растут, как грибы после дождя.
**Крепостное право в родных стенах**
Мой день — это замкнутый круг: уборка, готовка, послушание. Утром — мытьё полов, потому что Галина Петровна «не терпит пыли». Потом завтрак на всю ораву: ей — овсянку, Игорю — яичницу, а когда нагрянет Людмила с отпрысками — ещё и оладьи на скорую руку. Днём — лукошко картошки, горшок щей, сковорода котлет, ведь «гости проголодались». Вечером — гора посуды и новый завет: «Света, завтра нам пельмени слепи». Моя беременность, мой токсикоз, мои опухшие ноги — никому до лампочки.
Галина Петровна командует, как полковник на плацу: «Суп пересолен», «Занавески криво развешала». Людмила вторит: «Свет, присмотри за моими, а то мне в маникюр». Её дети — два урагана в одном флаконе — раскидывают игрушки, пачкают диваны, а убираю я, потому что «семья же». Игорь, вместо защиты, бросает: «Мам, не грузи бабку, она пожилая». Его слова — как нож в спину. Я будто крепостная в доме, который мне никогда не будет родным.
**Беременность на грани**
Я на шестом месяце, и мой «интересный положение» — не метафора. Тошнит, спина ноет, а усталость валит с ног. Но свекровь смотрит на меня, будто я симулянтка: «В наше время в поле рожали и тут же косили». Людмила хихикает: «Ой, да ладно, беременность — не инвалидность». Их равнодушие — как лёд на сердце. Я боюсь за ребёнка — стресс, недосып, вечная беготня не проходят даром. Вчера чуть не грохнулась, таская ведро с водой, но всем хоть бы хны.
Пробовала поговорить с Игорем. Сквозь слёзы шептала: «Я больше не могу, мне тяжело». Он обнял, но ответил: «Бабка квартиру дала, потерпи». Потерпеть? До пенсии? Я не хочу, чтобы мой ребёнок рос в доме, где его мать — приживалка. Хочу тепла, спокойствия, а получаю упрёки и грязные тарелки.
**Крайняя черта**
Вчера Галина Петровна выдала: «Света, будь благодарна, что крыша над головой есть. Работай, а то на улицу». Людмила поддакнула: «Невестка должна вертеться, а не сопли распускать». Я стояла, сжимая тряпку, и чувствовала, как во мне рвётся последняя ниточка. Мой ребёнок, моя жизнь — для них пустой звук. Игорь, как всегда, промолчал, и это добило. Хватит быть их Золушкой.
Решила — уйду. Начну копить, найду хоть каморку в общаге, но рожаЯ больше не боюсь остаться одна — я боюсь остаться здесь навсегда.