Старый чемодан
Алина сердито выбежала на крыльцо, хлопнув калиткой так, что в сарае затявкал пёс Шарик. Опять с бабкой поругались. Вечно одно и то же: «Поливай огурцы», «Помоги варенье закрыть», «Не пялься в телефон». Словно ей, девчонке восемнадцати лет, летом больше заняться нечем!
— Алина! Немедленно вернись! — крикнула ей вслед Надежда Семёновна. Но внучка уже шла по пыльной деревенской дороге, даже не оглядываясь. Идти было некуда, но домой возвращаться — уж тем более не хотелось.
Дошла до речки, села на берег и смотрела, как солнце медленно прячется за лесом. Обида душила: на родителей, которые уехали в Москву на заработки и бросили её тут; на бабку, что вместо того, чтобы отпустить её в Питер, затащила в эту дыру. Алина ведь уже поступила в институт, впереди новая жизнь — а она тут с банками возится.
Наутро бабка постучала к ней в комнату:
— Алина, поможешь, а? Надо банки в погреб отнести. Сама я по этим ступенькам не сползу.
Скрипя сердцем, Алина поднялась, умылась и пошла. Банки были тяжёлые, а лестница скрипучая. Таскала по две за раз. Уже на последнем спуске в углу погреба заметила старый, потрёпанный чемодан.
— Бабуль, а это чей чемодан в углу?
— И без понятия… Наверное, твой дед оставил. Я с тех пор, как его не стало, в погреб не заглядывала.
Любопытство загорелось в Алине. Не слушая бабкиных уговоров, она вытащила чемодан на свет. Кожа облезлая, замок заржавел.
— Брось ты эту рухлядь, — пробурчала Надежда Семёновна. — Мало ли что там.
Но Алина уже копалаcь в старых рубахах, фотках и каких-то бумажках. На самом дне лежал аккуратный конверт. На нём было написано: «Оле. Простить и понять». Почерк узнаваемый — дедовский.
— Можно? — спросила внучка, глядя на бабку.
Та кивнула. Алина начала читать. В письме дед Николай просил прощения у какой-то Оли. Писал, как любил её и как всё разрушил своей подозрительностью. Дата стояла — 1967 год. Бабка побледнела.
— Это… через полгода после нашей свадьбы, — прошептала она.
— Может, не надо копать? — тихо сказала Алина.
— Нет. Теперь я должна знать. Где то место, про которое он писал: «где я уничтожил её мечты»?
Поздно вечером бабка попросила внучку найти билеты в городок под Псковом.
— Просто сделай это. Я должна увидеть ту улицу.
На следующий день они поехали на поезде. Дорога долгая, и всю дорогу бабка говорила. О молодости, о том, как познакомилась с Николаем, как вышла за него по любви. Но где-то глубоко всегда грызла мысль, что он не до конца был её.
Приехали, вызвали такси и поехали по адресу из письма. Дом оказался деревянный, ухоженный. Пока стояли у калитки, сзади раздался голос:
— Вам ко мне? Из соцзащиты?
Обернулись. Перед ними стояла женщина лет восьмидесяти, крепкая, глаза ясные.
— Здравствуйте. Извините, вы не знаете Ольгу Вересову? — спросила Надежда Семёновна.
— Моя дочь, — улыбнулась старушка. — Только она давно в Новгороде живёт.
— А Николая Громова знаете? Я его вдова…
Женщина пригласила их в дом. Назвалась тётей Глашей. Рассказала, что Николай когда-то служил здесь. Оля, её дочь, работала в госпитале медсестрой. Они любили друг друга, собирались пожениться, но кто-то пустил слух, будто Оля ему изменяет. Николай поверил — и ушёл. Оля не смогла простить, но продолжала любить. Через два года собралась замуж. За месяц до свадьбы пришло письмо от Николая. Но мать, тётя Глаша, открыла его, прочла — и отправила назад.
— Хотела, чтобы она новую жизнь начала. И знаешь, не жалею. Она счастлива. Всё у неё хорошо. И ты, Надя, жизнь прожила достойно. Значит, так и надо было.
Алина с бабкой вышли молча. У Надежды Семёновны на глазах блестели слёзы.
— А если бы она простила?.. — прошептала она в гостинице.
— Бабуль, история не знает «если бы», — тихо ответила Алина. — Ты была его женой. Он любил тебя. И ты его.
Надежда Семёновна кивнула, обняла внучку и впервые за долгое время улыбнулась.