Сердце моё сжималось от боли и бессилия, когда я говорила с матерью по телефону. Сидя на кухне, я смотрела в окно на запорошенный снегом двор и кусала губы, чтобы не расплакаться. «Мама, ну как ты могла? О чём ты думала, когда отписала половину дома тёте Гале? А теперь она ещё и в нашу часть просится!» — вырвалось у меня. На том конце провода повисло молчание, а во мне клокотала обида. Раньше её доброта казалась мне благом, но теперь я видела, к чему привели её поступки, и не находила себе места.
Всё началось давно, когда мать, Анна Петровна, решила помочь младшей сестре, Галине. Тётка тогда оказалась в беде: бросил муж, работы не было, жить негде. Мать, всегда готовая подставить плечо, без раздумий пустила её в наш дом. Старый двухэтажный сруб, доставшийся от деда. Первый этаж занимали родители, второй пустовал. Тогда казалось — ненадолго: поживёт, пока не окрепнет. Но Галина так и не ушла. А потом случилось нечто, что я до сих пор не могу принять: мать оформила половину дома на неё, сказав: «Так честнее». «Она же родная кровь, как я её оставлю?» — оправдывалась она, когда я пыталась возразить.
Я была ещё молодой, только начинала жить самостоятельно, потому молчала. Но помню, как отец, Иван Николаевич, был против. Ворчал, что дом — фамильное гнездо, и делить его с посторонним, пусть и роднёй, — грех. Мать стояла на своём, прикрываясь добродетелью. Отец сдался, но я видела — ему было горько. Теперь же я сама пожинаю плоды её «доброты».
Ныне я живу в том доме с мужем, Дмитрием, и детьми. После смерти отца мать перебралась в городскую квартиру, а дом остался мне. Но вторая половина, записанная на тётю Галю, стала обузой. Она так и не нашла своё жильё. Живёт наверху, вечно ноет и тянет из нас деньги. Я терпела — всё-таки родня. Но недавно она перешла черту: заявила, что хочет перебраться вниз, мол, наверху «зимой дует». Когда я отказала, начала корить меня в чёрствости, припоминая мифические заслуги перед семьёй. Я онемела — какие заслуги? Вижу лишь её нежелание отвечать за себя.
Позвонила матери, ища поддержки, но услышала лишь вздохи: «Дочка, она же не чужая, надо помочь». Не сдержалась, выкрикнула: «Мама, это ты её разбаловала! Зачем отдала дом? Теперь она считает, что всё ей должны!» Мать замялась, заговорила о благих намерениях, но я поняла — она просто бежит от последствий. Её доброта, которой я когда-то восхищалась, стала моей ношей.
Не знаю, что делать. С одной стороны, не хочу ссоры — всё-таки тётка, и её жаль. С другой — устала от её притязаний и ощущения, что дом не вполне наш. Дмитрий злится, и я понимаю его: он кормит семью, а тут ещё тётя, ведущая себя как кредитор. Обсуждали даже продажу дома, но как бросить родные стены? Здесь моё детство, память об отце, о деде. Да и мать, знаю, воспротивится, хоть сама здесь не живёт.
Иногда думаю: если б мать не отдала половину — может, тётя Галя взялась бы за ум? Или я слишком жестока, и надо смириться? Но когда она снова лезет в нашу половину, меня захлёстывает злость. Не хочу, чтобы дети росли среди склок. Хочу, чтобы дом был крепостью, а не яблоком раздора.
Вчера опять говорила с матерью. Она пообещала поговорить с Галиной, но веры в это нет. Материнская доброта когда-то казалась мне добродетелью, а теперь вижу — она и губит. Люблю свою семью, но надо защитить дом и покой. Возможно, придётся поставить тётке жёсткие рамки, хоть это и больно. Или найти силы простить мать и принять всё как есть. Но одно знаю точно: больше не стану заложницей чужих решений.