**Дневник. Запись от 12 октября**
Сегодня ко мне пришла женщина, которую я лет пять не видела на своем пороге. Татьяна Ильинична. В нашей деревне Покровке ее за глаза величали «генеральшей». Не потому что муж военный, нет, а за осанку, за взгляд колючий, острее бритвы, и за гордыню, которой хватило бы обнести всю деревню трижды, как забором. Ходила она всегда с высоко поднятой головой, будто не по грязи деревенской шагала, а по паркету в дворянской усадьбе. И ни с кем особо не общалась кивнет через плечо, и всё.
А тут стоит у моего медпункта. Неузнаваемая. Спина, правда, все так же прямая, по привычке, но в глазах тоска затравленная. Платок на самые брови натянула, словно прячется. Мялась, порог переступить не решается.
Заходи, Ильинична, говорю ласково. Чего на морозе-то мерзнешь? Вижу, не за таблетками пришла.
Она вошла, на табуретку у печки присела, руки на коленях сложила. Руки у нее всегда холеные были, а сейчас сухие, в трещинах, пальцы мелко дрожат. Молчит. Я не тороплю. Накрыла чай, с мятой да мелиссой. Поставила перед ней.
Пей, говорю. Душа отогреется.
Она чашку взяла, а в глазах слезы заблестели. Не покатились гордость не пустила, а так и застыли, как вода в проруби.
Совсем одна я, Петровна, выдохнула она наконец, и голос был чужой, надтреснутый. Силы кончились. Руку подвернула, слава богу, не сломала, но ноет, проклятая. Ни дров принести, ни воды. А спину ломит так, что ни вздохнуть, ни охнуть.
И полилась ее жалоба, как ручей весенний мутный, горький. А я сижу, слушаю, а перед глазами то, что было пять лет назад. Как в ее доме, самом крепком в деревне, смех звенел. Сын ее, Дмитрий, красавец да умелец, невесту привез. Оленьку.
Девочка тихий ангел. Глаза ясные, доверчивые. Коса русая, толстая. Руки хоть и тонкие, но к работе привычные. За что Дмитрию приглянулась понятно. А вот почему Татьяне не угодила никто не понял.
А не угодила, и всё. С первого дня Ильинична ее есть поедом стала. Не так сидит, не так глядит. Борщ у нее, видите ли, недостаточно красный, полы недостаточно чисто вымыты. Компот сварила «сахару перевела, мотовка». Огород прополет «всю полезную траву повыдергала, неумёха».
Дмитрий поначалу заступался, но потом сдался. Маменькин сынок, всю жизнь под ее крылом. Метался между ними, как лист на ветру. А Оленька молчала. Только худела и бледнела с каждым днем. Как-то встретила ее у колодца, смотрю глаза на мокром месте.
Что ж ты, детка, терпишь? спрашиваю.
А она улыбнулась так горько:
А куда мне, тетя Галя? Люблю его. Может, привыкнет ко мне, смилуется
Не смиловалась. Последней каплей стала старая вышитая скатерть, еще бабушкина. Оля ее постирала узор полинял. Ох, что началось Крику было на всю улицу.
В ту же ночь Оля ушла. Тихо. Дмитрий наутро как безумный метался, искал ее, а потом пришел к матери, глаза сухие, страшные.
Это ты, мать, только и сказал. Ты счастье мое погубила.
И уехал. По слухам, нашел свою Оленьку в городе, поженились, дочка у них родилась. А к матери ни ногой. Ни письма, ни звонка.
Татьяна поначалу гордилась. «И слава богу, говорила соседкам. Не нужна мне такая сноха, да и сын, видно, не сын, если мать на юбку променял». А сама зачахла. В доме чистом, как скрипка, осталась одна. И вот сидит передо мной, и вся ее генеральская стать слетела, как шелуха. Осталась только старая, больная, одинокая женщина.
Никому я не нужна, Петровна, шепчет, а по щеке первая слеза скатывается. Хоть в петлю
Грех так говорить, Ильинична, строго отвечаю, а саму жалость душит. Жизнь дана, чтобы жить. Давай укол сделаю, спине полегчает.
Сделала укол, растерла ей спину мазью. Она чуть ожила, плечи расправила.
Спасибо, Петровна, говорит. Не ждала я от кого-то доброты.
Ушла, а у меня на сердце камень. Лечу-то я, но есть болезни, от которых нет лекарств. Болезнь эта одиночество. И лечится она только другим человеком.
Не выдержала, разыскала через знакомых телефон Дмитрия. Руки дрожали, когда набирала.
Здравствуй, Дмитрий, говорю. Это Петровна из Покровки. Не помешала?
Он молчал. Я уж думала, бросил трубку.
Здравствуйте, тетя Галя, наконец ответил. Что-то случилось?
Случилось, сынок. Мать твоя одна. Болеет. Гордая, виду не подает, но
Снова молчание. Слышу, Оля спрашивает тихо. Потом ее голос:
Дайте мне. Здравствуйте, тетя Галя! Как она?
Рассказала всё. О руке, о спине, о слезах. Оля слушала, не перебивала.
Спасибо, что позвонили, сказала твердо. Приедем. В воскресенье. Только вы ей не говорите.
Вот ведь сердце у человека. Ее из дома выгнали, а она
В воскресенье день был серый. Зашла к Татьяне утром. Сидит у окна, в одну точку смотрит. В доме чистота, а уюта нет.
Чего в окошко загляделась? спрашиваю. Автолавку ждешь?
Да кого мне ждать махнула рукой, но взгляд все к дороге тянется.
После обеда услышала машина у ее калитки остановилась. Выглянула Дмитрий выходит, возмужавший. Дверцу открыл, Оля вышла, а за руку ведет девочку, в розовой курточке, как зефир.
Калитка скрипнула Будто ржавое время сдвинулось.
Через час из трубы дым повалил. Значит, печку затопили. К вечеру в окне свет зажегся теплый, желтый.
На следующий день зашла. В доме жизнь. Пах