**Возвращение домой**
В старой избушке на краю деревни Морозово, затерянной среди пермских чащоб, пахло временем и тихими мечтами. Алевтина, трясясь в видавшем виды автобусе по ухабистой дороге, чувствовала, как тошнота подступает к горлу. Пыль забивала ноздри, а сердце ныло, будто старый пол под ногами. Зачем она согласилась на это? Жить одной в глуши, да ещё в таком состоянии — сплошное безрассудство. Но назад дороги не было.
Алевтина болела уже третий год. Последний визит к доктору оставил лишь зыбкую надежду: лечение помогало, но врач лишь развёл руками. «С такими вещами ничего не угадаешь», — бросил он сухо. Она не спорила. Жизнь давно стала пресной, как вчерашний чай. С мужем, Виктором, они жили в одной квартире, но давно превратились в чужих тени. Когда болезнь свалила её, он и вовсе отстранился, будто уже присматривал себе новую хозяйку. Любовь ушла, и Алевтина смирилась.
Но вчера всё перевернулось. Вернувшись из клиники, едва волоча ноги, она застала дома пьяный разгул. Виктор, празднуя начало отпуска, натащил всю свою бригаду с завода. В воздухе стоял смрад табака, перегар, громкий мат. Алевтина ушла в сквер, бродила до темноты, но дома её ждали лишь бутылки, крошки на полу и храпящий муж. Позже он, очнувшись, потянулся за новой стопкой. Она попыталась заговорить — в ответ получила лишь злобу:
— Квартира моя, поняла? Заводом выдана! Хочу — пью, хочу — ору! А ты здесь никто!
«Кто я?» — думала Алевтина, сжимая кулаки. Её работа, скромная лаборантка в поликлинике, не стоила таких мук. «Завтра уволюсь и уеду, — решила она. — В деревню, в родной дом. Хоть умру в тишине, без этих пьяных криков».
Изба встретила её ароматом сосновых брёвен и сушёной мяты. Сердце ёкнуло от воспоминаний. После смерти матери она была здесь лишь раз, на похоронах. Но дом стоял опрятный — видно, соседи не забывали. Ключ, как в детстве, лежал под треснувшей ступенькой. Замок скрипел, но поддался. Алевтина переступила порог, вдохнула затхлый воздух и прошептала:
— Ну, здравствуй.
Пол вздрогнул под ногами, будто отвечая. Она распахнула ставни, впустив солнечные лучи, и, переодевшись в старую домотканую рубаху, пошла к колодцу. Там её окликнула соседка, Дарья Никитична.
— Алечка, ты ли? — ахнула старушка. — Вернулась! Мой Степан за домом присматривал, не зря. Молодец, дочка. Заходи вечерком, щей накормлю!
Алевтина вымыла окна, выскребла полы, вымела пыль из всех углов. Изба ожила, задышала. Усталость навалилась тяжёлым тулупом — болезнь напомнила о себе. Но она затопила печь, прогнав сырость. Вечером, у Дарьи Никитичны, за картошкой с солёными груздями, Алевтина рассказала о своей беде. Старуха, выслушав, махнула рукой:
— Правильно, что приехала. Морозово тебя помнит. А про смерть — брось! У нас на почте место свободно, разносить письма — лёгкое дело. Да к бабке Варваре сходи, травок попьёшь. Все болячки от злости, это точно. А у нас тут тихо, как в раю.
Алевтина заснула с лёгким сердцем. Утром её разбудило странное чувство — желание жить, которого не было годами. Позавтракав ржаным хлебом с молоком, она пошла устраиваться на почту. Лишний рубль не помешает, да и без дела сидеть — тоска. По дороге её окликали соседи, улыбались, спрашивали про здоровье.
— Спасибо, живём! — отвечала Алевтина, и в груди теплело.
Лето сменилось золотой осенью. Работа почтальона стала отрадой: неспешно обойти деревню, заглянуть в каждый двор, переброситься словечком. Воздух, чистый и хвойный, наполнял лёгкие. Алевтина чувствовала покой, которого не знала в городе. Щёки зарумянились, лицо посвежело, будто после баньки. Отвары бабки Варвары помогали: спала крепко, ела с аппетитом, а слабость отступала.
Болезнь ушла. Алевтина прожила в Морозово ещё долго, согретая теплом родных стен и добрыми сердцами соседей. Счастье, оказывается, просто: тишина в душе, скрип половиц под ногами и знание, что ты не одна. А болезнь? Она и правда была от нервов, как и всё плохое на свете.