Вот дневниковая запись с переосмысленной историей:
Сегодня осознал, что стою на табуретке с верёвкой в руках, и со стороны это выглядит весьма двусмысленно.
Лежал на кровати в одних трусах, свесив ноги на пол. Опять почудилось, что мать зовёт:
— Дмитрий, сынок… Дмитрий…
Почти каждую ночь просыпался от её голоса. Хотя знал — три недели назад её не стало. Всё равно прислушивался, ждал.
Полгода она не вставала. Работал удалённо, чтобы быть рядом. Пробовал нанять сиделку, но та сбежала на третий день, прихватив деньги и мамины золотые серьги. Больше не рисковал.
Сидел за компьютером, но ловил каждый её шорох. Уставал так, что засыпал прямо перед монитором. В ту ночь вскочил по её зову, вбежал в комнату — а она уже не дышала. Рыдал, просил прощения за то, что сквозь горе чувствовал и облегчение. Кончились муки. Я свободен.
Но вот уже три недели — пустота. Ни радости, лишь тяжёлое одиночество.
Она была бодрой, вечно напевала, когда убиралась или гладила. Казалось, так будет всегда. Не представлял, что болезнь её сломает.
Спать не хотелось. Взглянул на часы — половина седьмого. За окном — промозглая осенняя муть. Она будто просочилась и в комнату, вымыла краски. Тихо, сумрачно, ни звука.
Чувствовал себя серым, почти призраком. Встал, оделся, подошёл к двери в её комнату. Заходил туда лишь раз после её смерти — выбирал платье для похорон. Резко распахнул дверь. В нос ударил знакомый запах — лекарства, боль, усталость. Не глядя на смятую постель, подошёл к окну, распахнул его.
В комнату ворвался свежий воздух и шум просыпающегося Питера. И странно — комната ожила. Сорвал постельное бельё, сбросил мамин халат, висевший на стуле, будто ждал её возвращения. Всё отнёс в стиральную машину.
Вернулся с мусорным ведром — смел в него пузырьки с таблетками, стакан, из которого поил мать. Заправил кровать, вытер пыль, вымыл пол. Комната не стала уютнее, но дышать здесь стало легче. Вдохновлённый, убрал всю квартиру.
Глянул на результат, удовлетворённо вздохнул. На кухне закипал чайник. Солнце, словно заразившись моей энергией, пробилось сквозь тучи. Где-то вдалеке блеснула полоска неба. Понял, что проголодался.
В холодильнике — пусто. Не помнил, когда ел в последний раз. Последние дни жевал то же, что готовил маме — жидкие пюре. Потом доедал то, что осталось с поминок. Сейчас на полке — банка огурцов с плесенью и прокисшее молоко. Выбросил всё.
Выпил кофе — в животе заурчало. Накинул куртку, вышел выбросить мусор. По пути зашёл в магазин, купил хлеб, колбасу, молоко, макароны… Хотел взять больше, но сдержался.
Дома сварил макароны, съел два бутерброда. Услышал, как стиральная машинка закончила цикл.
Белья много — не помещается на верёвке в ванной. Балкона нет. Решил развесить в комнате. Нашёл верёвку в прихожей, где мама хранила всякую мелочь «на всякий случай».
Не к месту вспомнил про Лену. Встречались два года. Мама была не против свадьбы, но я тянул. Сам не знал почему. Любил, но её приземлённые разговоры о будущем раздражали.
Потом мама заболела — Лена сама отложила свадьбу. Сначала помогала, потом звонки стали реже, а потом и вовсе прекратились. Позвонил ей после смерти мамы — она не пришла на похороны. И… ничего не почувствовал.
Привязал один конец верёвки к трубе, другой — к гвоздю, вбитому в дверной косяк. Вдруг за дверью — стук каблуков. В соседней квартире недавно поселилась девушка. Раньше там жили старики, уехали в деревню, сдали жильё.
Каблуки замерли у моей двери. Я стоял на табуретке с верёвкой — и вдруг дверь распахнулась. На пороге — стройная девушка с широкими глазами.
— У вас дверь открыта, — сказала она. — Извините, но… вы не поможете?
Я спрыгнул. Она отступила — и понял, как выгляжу: небрит, в мятом свитере, под глазами синяки. Должно быть, кажусь ей самоубийцей.
— Что случилось? — спросил грубовато.
— Кажется, потеряла ключи, — пробормотала она, копаясь в сумке.
Я усмехнулся. Как она открыла тамбур без ключа? Или я забыл его запереть?
— Позвоните в ЖЭК, вызовите слесаря, — предложил я.
— Сегодня же воскресенье, — вздохнула она.
Воскресенье? Я и дней не считал.
Взял инструменты, ковырялся в замке час. За спиной чувствовал её взгляд.
— Может, подождёте у меня? Там кофе ещё тёплый.
Она ушла. Всё-таки открыл дверь. Она поблагодарила сухо, но не уходила.
— У вас можно курить?
— Курите, — открыл окно шире.
Она достала сигареты. Я услышал звон ключей в её сумке. Понял: она решила, что я на грани, и «потеряла» ключи специально, чтобы меня отвлечь. Промолчал. Вспомнил про бельё — полез на табурет крепить верёвку. Она смотрела, не уходя.
— Я знаю, ваша мама недавно умерла.
— Три недели назад. Но я не собирался вешаться, если вы об этом.
— Выглядело именно так, — просто сказала она.
— Завтра вызовите слесаря, пусть новый замок поставит.
— Ладно. Я утром мясо пожарила, мне одной не съесть. Будете?
— Зачем тогда жарила? Странная вы… Ладно, буду.
— Меня Ольга зовут. К вам принести или ко мне идти?
— Лучше к вам. Только душ приму.
Она ушла. Я побрился, помылся, надел чистую рубашку. В зеркале — почти приличный человек.
В её квартире пахло жареным мясом. На столе — салат, вино. Мы ели, болтали ни о чём, перешли на «ты».
— Дим, когда ты последний раз просто гулял? Пойдём?
— Давно…
Она вымыла посуду, расОни вышли на улицу, и впервые за долгое время Дмитрий почувствовал, как осенний ветер несёт не холод, а что-то новое и живое.