В уральском городке, где снег сковывает землю на полгода, а в избах прячутся чужие тайны, мне едва не пришлось пережить крушение собственной жизни. Меня зовут Анфиса, и вместе с Дмитрием мы прожили восемнадцать лет, вырастили дочь Катю, верили в наше общее будущее. Но его внезапное возвращение с требованием развода перевернуло всё с ног на голову. Лишь слова моей матери, врезавшиеся в память, удержали меня над пропастью.
Мы познакомились с Димой ещё в училище. Катя стала нашим счастьем. Жили скромно, но без нужды, в трёхкомнатной хрущёвке, доставшейся от бабки. Я не роптала, но Дима всегда хотел большего. Когда ему предложили работу в Финляндии, он загорелся: «Это наш шанс! Скопим на квартиру для Катерины, машину поменяем, жизнь наладим!».
Я сопротивлялась. Чувствовала — разлука погубит нас. Но последнее слово всегда оставалось за ним. «Я не навеки уезжаю, — убеждал он. — Год-другой — и вернусь с деньгами. Надо же дочь пристроить!». Я сдалась, хотя сердце ныло как подкошенное.
Первые месяцы были полны надежд. Звонил каждый вечер, скучал, говорил ласковые слова. Я верила. Но через полгода что-то надломилось. Звонки стали короче, голос — чужим. Отмахивался: работа, усталость, дела. Я гнала от себя чёрные мысли, но они возвращались, как назойливые мухи. Неужели он забыл всё?
Прошло два года. Дима звонил раз в три месяца, сообщения приходили реже. Я поняла: у него другая. Эта мысль обожгла, как кипяток. Не спала ночами, представляла, как он строит новую жизнь где-то среди финских озёр. Хотела соврать, что тяжело больна, лишь бы увидеть его. Но не пришлось. Он сам объявился и сказал, что приедет. В моей груди забилась тревога.
Я готовилась как к сражению. Позвала мать, и та, прихлёбывая чай из блюдца, сказала: «Слушай сюда, дочка. Если заикнётся о другой — не верь. Докажи, что ты — его судьба. Борись, как волчица за своего!».
Я вцепилась в её слова. Когда Дима переступил порог, я чуть не задохнулась. Он пах зимней дорогой и чужим парфюмом. Не прошло и часа, как он выдохнул: «Фиса, кончай комедию. Я встретил там женщину. Бросаю вас».
Мир пополз под ногами. Но я вспомнила мать. «Не верю, — выдохнула я, глядя ему в переносицу. — Такой мужчина, как ты, не бросит семью».
Он остолбенел. «Чего не веришь?» — пробормотал.
«Что у тебя там кто-то есть. Ты же не бессовестный подлец».
Дима замер. Потом пробурчал что-то насчёт «поговорим позже» и вышел, хлопнув дверью. Первая кровь была за мной. Я не рыдала, не упрекала. Вместо этого говорила о Кате, о её выпускном, о том, как мы когда-то мечтали о даче под Пермью.
Мы съездили на неделю в Карелию на его новенькой «Ладе». Я возвращала его по крупицам — борщом с пампушками, старыми шутками, тёплым пледом под бок. Постепенно он стал оттаивать. Засмеялся впервые за год. Спросил, как дела у Катьки.
Прошло два года. Дима так и не уехал обратно. Сейчас мы строим дом на окраине города. Иногда, когда он долго смотрит в окно, мне чудится тень финских сосен в его глазах. Но я научилась не замечать. Ведь мать была права — за своего надо драться, даже если кажется, что битва проиграна. Однако по ночам, когда ветер бьётся в ставни, мне снится высокая блондинка с ледяными глазами. И страх сжимает горло…