В те давние времена, когда за околицей ещё шумели берёзы, а по утрам земля покрывалась серебристой росой, жили-были старик со старухой в глухой деревеньке под Вологдой.
— Ну, дедуля, пора в путь! — крикнул внук, выходя из бани с красным от пара лицом. — Как же у вас здорово, словно в детство вернулся! На будущей неделе, гляди, опять загляну!
— Не езжай больше, Ванюша… — прошептала бабка, вытирая дрожащие руки о передник.
— Бабуль, ты это о чём? — Иван остолбенел. Он ведь с пелёнок рос у них, до двенадцати лет звал их мамушкой да батей.
— Незачем, — отрезал дед, хмуро глядя из-под седых бровей. — Понял я теперь, отчего жёнушка от тебя сбежала. Да и как ты таким вырос… наш ли ты вовсе?
Махнул рукой, развернулся и заковылял к сараю, опираясь на палку.
— Де-е-душка! — На крыльцо выбежала старуха, не чувствуя под босыми ногами холодных досок. Ветер гнал по небу свинцовые тучи, а с берёз сыпались жёлтые листья.
— Дедушка, Ваня звонил! Скоро будет! Радость-то какая! — закричала она, прижимая руки к груди.
Старик выпрямился, кряхнул и вытер пот со лба рукавом потрёпанного ватника.
— Чего раскудахталась, как на ярмарке? Босиком в такую погоду! — проворчал он. — Иди в избу, я за тобой.
— Да я… сердце не выдержало…
— Иди!
Старуха всхлипнула и побрела в дом, а в груди клокотало. Ваня — их кровинушка, ясный сокол. Первые шаги его помнили, первое слово — «баба». А потом дочь объявилась, забрала его, едва сама на ноги встала. Через двенадцать лет. Как будто в долг брала, а теперь срок вернулся. Дед тогда бушевал, ругался, но всё напрасно — уехали. Ваня сначала писал, потом реже… а потом и вовсе забыл.
И с тех пор в избе — тишина. Душа будто вымерла. А как женился — даже не сказал. Узнали от соседей. Больно было. Горько. И вот — звонок, едет. Надежда теплой волной разлилась по сердцу.
Три дня бабка хлопотала, как перед Рождеством. Полы вымыла, блинов напекла. Не спала, всё гадала: каким стал их Ванюша, вылитый, наверное, в деда…
Под вечер во двор въехала чёрная, лакированная «Волга». Стёкла — тёмные, будто ночь. Из машины вышел Иван — крепкий, стриженый под горшок, в кожанке. Ухмыльнулся.
— Деда, баба! Есть чего перекусить? Голодный как волк!
— Есть, родимый, заходи…
Подарков никто не ждал — не до того теперь. Но хотя бы по-родному… Хоть слово тёплое…
Наелся, ноги на лавку закинул, закурил и давай хвастать, как у него «всё в шоколаде». Дед стиснул зубы, встал и пошёл нарубить дров.
А тот не умолкал. Про жену рассказывал — депутатскую дочку. Как она его «не уважала», к отцу бегала жаловаться. Как на работу гнала, а он, мол, не для этого женился. Выгнали. Крыши над головой нет. Теперь — шофёром. Машина вот, чёрная, стёкла — как в могиле.
— Денег надо, — брякнул он. — У тебя, дед, скоплено. Ты пожил — теперь моя очередь.
Дед молча колол поленья. Руки чесались, но бабка удержала. Увела в избу. А сама сидела, слушала этого чужого парня, крестилась украдкой. За полночь он заснул за столом, с пустой рюмкой в руке.
Утром вскочил — свежий, как после бани. Опять потребовал париться. Поел. Вышел на крыльцо и объявил, что пора. Поедет.
— Ну и катись, — пробурчал дед, застёгивая тулуп.
А бабка смотрела на него и понимала: за ночь он постарел на десять лет. Сгорбился, будто под тяжестью невидимого груза.
— Ванюша, — сказала она, кутая лицо в платок. — Одну правду скажу тебе на прощание. Не ты в этом мире главный. Ты — пылинка. Как к людям — так и к тебе. А душа твоя… как стёкла в твоей машине. Вроде есть, а сквозь них — тьма кромешная.
Перекрестила его и пошла за дедом, прижимая к груди натруженные руки. В том холодном сентябре стало ясно — больше для них не наступит весны.
И пусть никогда не возвращается…