В предновогоднюю пору в доме престарелых у подножия Саянских гор старушки ждали детей, уставившись в заснеженные окна. Те, кто не мог ходить, прислушивались к болтовне “ходоков”, высматривавших в метели хоть намёк на родные лица. Но снежные заносы перекрыли тропу к их обители, и ни одна живая душа не свернула с расчищенной дороги. Двор утопал в сугробах, будто забытый Богом уголок вселенной.
Агафья Семёновна любила рассказывать о сыне – успешном московском адвокате, с глазированными от гордости глазами. Её Дмитрий построил особняк в Барвихе, невестка Людмила руководила бухгалтерией в нефтяной компании, а внук учился в МГИМО. Идеальная семья. Остальные подопечные либо стыдливо отводили глаза, либо начинали вспоминать своих – кого в тюрьме, кого на дне бутылки, а кого и вовсе похоронили раньше времени. Агафья же, сдерживая дрожь в голосе, шептала, что Дима обязательно приедет.
По вечерам бабушки коротали время в актовом зале, перебирая старые истории, как чётки. Боялись забыть последние крупицы былого, словно от этого зависела сама их жизнь.
Когда-то Агафья призналась подруге Марфе, что родом из заброшенной деревушки под Томском. Сын уговорил переехать – обещал золотые горы. Покойный муж ворчал, что “в Москве даже вороны чужие”, но сдался. Дмитрий тут же прописал отца-афганца, и через полгода семья получила четырёхкомнатную квартиру в новостройке. Людмила тогда рыдала от счастья – до этого ютились в хрущёвке с протекающим потолком.
Но через год мужа не стало. Агафья слегла, пережив микроинсульт. Уход за ней превратился в кошмар – Людмила хлопала дверьми так, что дрожали стены. Однажды старушка сама собрала узелок: “Отвезите меня, сынок, не губите семью”. Дмитрий молча кивнул…
У Марфы своя драма. Сын Васька – золотые руки, да пьёт горькую. Сидел за кражу, но перед праздниками должен был освободиться. Бабка ждала, как манны небесной. Всё твердила, что виновата сноха Рая – та работала в “Пятёрочке” и таскала домой то колбасу, то коньяк. Сначала “для аппетита”, потом – просто чтобы забыться. Когда у Марфы отнялись ноги, она сама упросила соцработницу забрать её в дом престарелых – не могла смотреть, как Васька с Раей опускаются на дно.
Из колонии он писал трогательные письма, клялся завязать. О Рае – ни слова. Марфа каждый вечер ставила свечку в углу, молясь, чтобы сын сдержал слово.
Сумерки сгущались, а ворота оставались немы. Старухи перешёптывались: “Неужели забыли? Или…” Надежда таяла, как лёд на подоконнике.
Когда прозвенел отбой, в палату зашла дежурная сиделка:
– Марфа Игнатьевна, у вашего Василия на плече медведь с топором наколот?
– Есть! – вскрикнула старуха, вскочив с кровати, не чувствуя боли в парализованных ногах.
– Жив-здоров, не бойтесь. В кочегарке отсыпается. Оборванец, бородища – хоть Деда Мороза играй. Хотел к вам, да постеснялся в таком виде.
– Машенька, родная, возьмите деньги, накормите его… – всхлипывала Марфа, доставая из-под матраса помятые пятисотки.
– Не надо, – улыбнулась сиделка. – Уже накормили. Завтра к утру подбреетсСквозь заиндевевшее окно Агафья Семёновна увидела, как медленно гаснут уличные фонари, и поняла, что в этот раз никто так и не придёт.