Теперь тесть приходит к нам каждый день. Я не против гостей, но он съедает буквально всё. Попытался поговорить с женой — толку ноль.
Полгода назад мы с Алиной, моей женой, приняли трудное, но неизбежное решение — перебраться в другой город. До этого жили на окраине Воронежа, работали вместе на фабрике, и вроде бы всё было терпимо. Не жировали, но и с голоду не помирали. Понимали друг друга без слов. Ни скандалов, ни упрёков. Но всё рухнуло, когда на фабрике начались сокращения. Сначала уволили Алину, потом и меня.
Отложенных денег почти не было — двое детей, кредиты, и всё, что зарабатывали, тут же уходило на еду и квартплату. Казалось, что мир рухнул. И тогда её отец, мой тесть, протянул руку помощи. Он жил в Липецке и сдавал свою однокомнатку на окраине. Квартира была не в лучшем состоянии, требовала ремонта, но хотя бы была крыша над головой.
Мы переехали — я был ему искренне благодарен. Этот жест тогда казался спасением. Первый месяц стал кошмаром: денег почти не было, из последних сил тянули, чтобы накормить детей и заплатить за свет. Искал работу — безрезультатно. Руки опускались, но держался изо всех сил. Алина занималась домом и детьми, а я метался в поисках хоть какого-то заработка, лишь бы не сойти с ума.
Когда мне выдали первый аванс на новой работе, я едва сдержал слёзы. Снова начал дышать. Работал допоздна. Возвращался уставшим, но с чувством, что понемногу выкарабкиваемся. Часть денег стал отдавать тестю — за квартплату и просто в знак признательности. Думал, жизнь налаживается. Но оказалось, это только начало.
Тесть начал заглядывать. Сначала просто «забежать на пять минут», потом «пообедать с внучатами», а потом — стал приходить каждый день. И, увы, не чтобы помочь. Не постирать, не починить кран, не посидеть с детьми. Он садился на кухне, включал телевизор и ел. Всё. До. Последней. Крошки.
Алина готовила — завтрак, обед, ужин. А я, приходя домой, находил только пустые кастрюли. Стал замечать, что из холодильника пропадают продукты. Молчал. Терпел. Но однажды она сама начала жаловаться: устала. Говорит, целый день у плиты, а еда — будто испаряется. А я смотрю на неё и думаю: ну, детей у нас двое… зачем нам третий, да ещё взрослый?
Решился поговорить с тестем. Без криков, спокойно. Объяснил, что мы ценим его помощь, что он семья, но… у нас тоже не сахар. Он кивнул, сказал, что всё понял. Вроде даже присмирел. Стал приносить с собой пирожки, однажды даже купил курицу. Но через пару недель этот «порыв» сошёл на нет. Он вернулся к прежнему — внукам яблочко, а сам опустошает нашу кастрюлю.
Снова попытался поговорить с Алиной. Она лишь пожала плечами: «Папа ведь нам помог… это же его квартира… он просто обожает внуков». И всё. Аргументы кончились. А у меня — нервы на пределе. Я вкалываю с утра до ночи, экономлю на себе, хожу в дырявых ботинках и донашиваю старую куртку. И при этом — человек, который приходит и выгребает еду, будто у него тут пансион.
У меня нет поддержки. Мои родители далеко, у друзей своих забот хватает. Тесть будто не замечает проблемы, жена — будто не хочет замечать. И я не знаю, что делать. Да, он помог. Но сколько это ещё продлится? Я устал. Я больше не чувствую, что у меня есть дом.
А пока мы здесь. Фабрика, на которой мы раньше работали, окончательно разорилась. Бывшие коллеги разбежались, никто не возвращается. Мы на грани. И с каждым днём этот дом, который сначала казался спасением, всё больше напоминает клетку.