**Дневник.**
Моя внучка тает на глазах. Она начинает ненавидеть и мать, и младшую сестру. Боюсь, если не заберу её к себе, всё закончится бедой.
Я всегда верила: мать должна любить своих детей одинаково. Без «любимчиков», без оценок и условий. Детство — не гонка за родительской любовью. Раньше, слыша истории о семьях, где делили детей на «удачливых» и «неудачников», я думала: «Меня это не касается». А теперь живу внутри такой истории. И это моя семья. Моя дочь. Моя внучка. Моя боль.
Лариса всегда была гордой, требовательной, с высокими запросами. Ей не были интересны «простые» мужчины — только те, кто «с положением», «с перспективой». В итоге она вышла за Артёма — бывшего хоккеиста, открывшего в Новосибирске свой тренажёрный зал. Мы с мужем подарили им на свадьбу двухкомнатную в центре, помогли устроиться на хорошую должность через знакомых. Казалось, жизнь сложилась идеально: стабильность, достаток, уверенность в завтрашнем дне.
Через год Лариса забеременела — вся семья ликовала. Беременность прошла легко, родилась крепкая девочка — Лизонька, назвали в честь моей матери. Лариса справлялась прекрасно: сама кормила, укладывала, гуляла. Лиза была тихим, спокойным ребёнком, почти не плакала — даже когда резались зубки. Мы все гордились дочерью.
Но шесть лет спустя всё изменилось.
Лариса снова забеременела. С первых дней — осложнения: давление, отёки, бесконечный токсикоз. Полгода из девяти она провела в больнице. Роды были тяжёлыми, кесарево. Восстанавливалась долго. И вот на свет появилась Соня. Такая же здоровая, как и старшая. Но Ларису будто подменили.
Первые месяцы мы с бабушкой Артёма, Галиной Петровной, помогали как могли. Я чаще брала Лизу к себе, чтобы дочь могла сосредоточиться на младенце. Галина Петровна оставалась с ними дома. Мы не лезли — думали, помогаем. Но однажды услышала, как Лариса резко крикнула на Лизу:
— Уйди с глаз долой! И так устала от тебя!
Сначала списала на нервы, усталость. Но с каждым днём становилось хуже. Лариса будто перестала видеть в Лизе дочь. Только обузу. Раздражало всё — причёска, взгляд, любой вопрос. «Отстань», «Не мешай», «Мне не до тебя» — эти слова девочка слышала ежедневно. Порой даже:
— Если бы не ты, мне было бы легче.
А однажды, тихо, но чётко:
— Лучше бы ты не рождалась первой…
Лизе всего семь. В этом возрасте ребёнок беззащитен. Скоро в школу, ей нужна поддержка. А вместо этого она живёт в доме, где любима только одна — младшая. Крепкая, смешливая Соня. А Лиза… Лиза больше не улыбается.
Она перестала играть. Перестала рисовать. Сидит у окна или прячется в углу с книгой. Но хуже всего — её слова, от которых кровь стынет:
— Бабушка, а зачем родилась Соня? Без неё было лучше. Если бы её не было, мама снова любила бы меня…
Я говорила с Ларисой. Мягко, потом жёстче. Объясняла, что так нельзя. Что нельзя делить детей на «любимых» и «нелюбимых». Что старшей тоже нужно тепло. Она отмахивалась:
— Лизе семь, она уже большая. У неё всё есть. Ей не нужны мои объятия. Младшая без меня не справится.
Нет! Ей нужно не меньше, а может, больше — потому что она чувствует себя ненужной. Артём пытался вмешаться. Он любит обеих, но в Ларисе будто что-то сломалось. Она не слышит. Говорит, что «все против неё», что «Лиза манипулирует», что «её все жалеют».
А девочка худеет. Гаснет. И всё чаще спрашивает одно:
— Бабушка, можно я буду жить с тобой?
И знаете, я почти решилась. Потому что ждать больше нельзя. Потому что не могу смотреть, как мою внучку убивает равнодушие матери. Если Лариса не опомнится — заберу Лизу. Даже через суд. Потому что детство с такой болью — рана, которая не заживёт. А я хочу, чтобы у моей девочки осталась не только память о том, как её не любили. Чтобы в её жизни была хоть какая-то любовь. Настоящая. Бабушкина..