Звёзды над нами: память о бабушках
У меня, как и у всех, было две бабушки. Совершенно разные, как день и ночь, но одинаково любящие. Одну звали Анна Фёдоровна — мамина мать, а другую — Антонина Фёдоровна, папина.
Анна Фёдоровна жила в центре небольшого городка, в просторной квартире, заставленной книгами и старинной мебелью. Папа называл её «городской аристократкой» — утончённой, с лёгким оттенком высокомерия. Она появилась в моей жизни раньше. Антонина же была деревенской, простой. Мама посмеивалась: «Три класса церковно-приходской — чего от неё ждать?» Отец поправлял: «Да не три, а семь!» Она переехала к нам, когда я пошёл в шестой класс.
Когда мне было семь, Анна Фёдоровна сильно заболела. Мама бросила работу и переехала к ней, чтобы ухаживать. Мы с отцом остались в нашей малюсенькой квартирке, купленной на сбережения деда-профессора. Сначала было весело: папа курил дома, а я смотрел мультики до ночи. Но скоро стало скучно. Папе надоело готовить, мне — жевать сосиски. В итоге мы тоже перебрались к бабушке. Думали — ненадолго, но остались насовсем: на одну зарплату не прожить, и нашу квартиру сдали.
Пока бабушка болела, я старался не шуметь. Её квартира казалась мне загадочной: тёмные кладовки, огромные шкафы, тяжёлые шторы, за которыми я прятался, играя часами. Но иногда перебарщивал.
— Уберите этого озорника! — кричала бабушка. — Совсем ребёнка не воспитывают?
— Вот и воспитывайте, — огрызался отец.
— И воспитаю! — грозилась она, но тут же ласково гладила меня по голове.
И правда воспитала. Меня отдали в первый класс, а бабушка решила, что мне надо учиться музыке — якобы у меня идеальный слух.
— Хоть беситься перестанет, — ворчала она.
Я мучительно долбил гаммы на фортепиано, считая минуты до конца урока. Отец же направил мою энергию иначе — записал на борьбу.
— Калечите ребёнка! — возмущалась бабушка. — У него талант, а вы…
— А вы спросили, хочет ли он вашу музыку? — парировал отец.
Я не хотел ни музыки, ни борьбы. Вообще не понимал, чего хочу.
Когда бабушка поправилась, мама вернулась на работу, а я остался «на бабушке». Так я и закончил первый класс. Лето стало спорным вопросом: родители решали, куда меня пристроить, чтобы дать бабушке передохнуть. После долгих споров отправили в деревню к Антонине Фёдоровне.
Я боялся. Мама пугала: «Всего семь классов!», Анна Фёдоровна — «деревенской грязью», жирной едой, речкой, где я утону, грибами, которыми отравлюсь, и лесом, где меня съест медведь. Но деревня оказалась волшебством. Бескрайние поля, пруды, дремучий лес на горизонте. Куры, гуси, коровы — всё, что я видел лишь в книжках. Местные ребята, по просьбе бабушки, взяли меня «под опеку». Носки, аккуратно сложенные мамой, так и пролежали в чемодане — все бегали босиком, не боясь ни грязи, ни коровьих лепёшек.
Антонина Фёдоровна была полной противоположностью Анны. Тихая, с мягкой улыбкой, она смотрела на меня так, что сердце замирало. Невысокая, круглолицая, с морщинками и ямочками на щеках, она пахла свежим хлебом и парным молоком. «Птенчик мой, худющий какой», — приговаривала она, обнимая меня. Еда была простой, но невероятно вкусной: парное молоко на рассвете, яичница со шкварками, драники со сметаной, пирожки из печи. Я пил молоко, которое в городе терпеть не мог, и засыпал счастливым.
Дни в деревне казались бесконечной свободой. Я бегал с ребятами на рыбалку, собирал малину, парился в бане, где мужики хлестали меня берёзовым веником. По вечерам мы с бабушкой сидели на крыльце, отмахиваясь от комаров. Она пела старые песни, рассказывала сказки и вспоминала войну. Самое страшное — она похоронила четверых детей от голода и болезней. Я прижимался к ней и шептал, что люблю её и никогда не брошу.
Лето пролетело как один миг. При расставании бабушка плакала, просила прощения. Я клялся вернуться, но на следующий год поехал в лагерь. Она писала письма — корявым почерком, с ошибками, полные заботы: «Не похудел ли?» Я пытался отвечать, но слова не шли. Злился на родителей, на Анну Фёдоровну, представляя, как Антонина сидит одна на крылечке, напевая: «А в поле берёзонька стояла…».
И вдруг новость: Антонина Фёдоровна едет к нам! Колхоз развалился, дом её развалился. Я кричал от радости: «Теперь у меня две бабушки!» Все волновались, мама вздыхала: «Как уживёмся?» А отец тихо радовался: «Наконец-то нормально поедим».
Антонина приехала грустная, виноватая, снова просила прощения.
— Хватит ныть! — подбадривала Анна. — Проживём, сколько судьба даст.
— Прости, сватья, что в обузу на старости, — всхлипывала Антонина.
— Какая обуза? Места хватит всем, — успокаивала Анна.
Антонину поселили в моей комнате, чему я был рад, но скрывал, чтобы не обидеть Анну. Удивительно, но бабушки подружились. Анна, хоть и была «язвой», по выражению отца, старалась быть мягче. Они пили чай, размачивая леденцы, спорили, но без злобы. Когда Антонина пекла пироги, Анна ворчала, что это вредно, но тайком таскала их к себе. Все знали, но делали вид, что не замечают.
Анна подтрунивала над Антониной: «Фёдоровна, обрежь свои космы, не в деревне!»
— Где это видано, чтобы старухи волосы стригли? — парировала та, заплетая тонкую косичку.
Иногда они выпивали по рюмочке.
— Сватья, по двадцать грамм? — предлагала Анна.
— Наливай, — соглашалась Антонина.
После рюмки они хохотали, рассказывая анекдоты про старость. Один запомнился навсегда:
— Как тебя зовут? Забыла.
— А тебе срочно? — и оба заливались смехом.
Они вечно теряли очки, ключи и записные книжки, а я смеялся, любя их больше всех на свете.