Поговори с ним, Оля… Или с ней? А может, просто с собой
— Оля, ну пожалуйста… Он же там разобьётся! — голос матери дрожал от слёз.
— Мама, с чего ты взяла?
— Ты же знаешь! Он же у меня совсем мальчишка! — почти вскрикнула Нина Сергеевна.
— Ему двадцать пять. Через месяц. Мальчишка… — Оля сдержалась и, чтобы не орать в трубку, тихо выдохнула. — Ладно. Позвоню ему…
Она сбросила звонок и стиснула зубы.
«Сёмочка, Сёмочка… Только о нём и разговоры. А я? Я — просто фон, массовка в чьей-то мелодраме. Оля взрослая, Оля самостоятельная, Оля не ноет, значит, и не страдает. Не спросит же мать — как я, что у меня…»
— У неё это началось после смерти папы, — объясняла Оля подруге Лене, мешая сахар в чае.
— Горе, стресс, тоска, — кивнула Лена. — Но два года прошло…
— Вот именно! А она будто вцепилась в него, в Семёна, как в соломинку. У неё теперь вся жизнь — это он. Мама словно забыла, что есть ещё что-то.
— А ты?
— А я? — Оля усмехнулась. — Я рядом, но не в счёт. С братом у неё какая-то особая связь. И ладно бы, если бы это не превращалось в маниакальную опеку. Он младше меня всего на два года, а она с ним, как с трёхлетним: и накормит, и укутает, и мысли его прочитает…
— Он, наверное, на отца похож?
— Да все они на него были похожи — и Семён, и папины армейские фото. Только я, видимо, с другой планеты.
Оле было двадцать семь. Работала в юридической конторе, снимала однушку в хрущёвке у метро Академическая. С личной жизнью было… тихо. После пары провальных романов решила пока завязать с поисками принца и занялась собой.
Семён был другим. С детства — вялый, несобранный, ленивый. Школу кое-как одолел, поступил туда, где «не надо физику». Папа тогда ещё был жив, провёл мужской разговор, и парень скрипя сердце, но определился.
Потом — смерть отца. Внезапная, тяжёлая. Мама будто раскололась. Болела, ходила по врачам, слёзы, таблетки, молитвы. Работа еле держалась. И на этом фоне Семён — единственная радость.
Мальчик-утешение. Хотя мальчику давно пора бриться.
Он устроился на работу. Деньги в семью почти не нёс, зато к ужину являлся исправно, а потом — к компьютеру. Там и была его жизнь. Но что-то изменилось, когда в его жизни появилась Катя.
На Новый год Оля приехала к матери. Семён, уткнувшись в телефон, переписывался. Ухмылялся, бормотал что-то несвязное. Оля поняла — влюбился. И даже обрадовалась.
А вот мать напряглась.
— Ты бы видела его! — причитала Нина Сергеевна, когда они остались на кухне. — Раньше с дивана не поднять, а теперь пашет, как трактор. В выходные подрабатывает, вечерами задерживается. Всё для Кати! Всё для «будущего». Колечко ей купить хочет, цветы, кафе… И даже копить начал! Не хочу, говорит, с пустыми руками приходить…
— Мама, и что плохого в том, что он взрослеет? — Оля смотрела на мать с недоумением. — Ты же всегда этого хотела.
— Но не так же! Они куда только не лезут! То альпинизм, то сплавы… Сплошной экстрим! А если что случится? Я же одна останусь…
— Мам, ну нельзя же человека под колпаком держать, — Оля покачала головой. — Он живёт. Это нормально.
Прошло ещё немного времени. Оля сидела в столовой, доедая щи, когда зазвонил телефон — «Мама». Она вздохнула и ответила.
— Он не ночевал дома, Оля! Ты понимаешь?! Уехал к ней, предупредил, конечно, но я надеялась, что не останется…
— Мам, ему двадцать пять лет почти. Он взрослый. Это нормально, что у него девушка…
— Для меня он ребёнок! Я не спала всю ночь. Поговори с ним, умоляю. Он меня не слушает. А ты — послушает.
Оля выдохнула. Пообещала, конечно. Но подумала — а надо ли? Может, с ним надо говорить не как старшая сестра, а как взрослый со взрослым. Или, наоборот, не лезть — он сам разберётся.
Потом пошли новые страхи. Лошади. Конные прогулки. Катастрофы, которые мать рисовала в воображении.
— Он шею себе свернёт! — рыдала мать. — Или спину! Пусть эта Катя сама скачет. Зачем он?!
А потом — поход. Осенний. С палатками и скалами.
— Он отморозит себе всё! — кричала Нина Сергеевна. — У него же иммунитет слабый! А если медведь? А клещ? А ты, Оля, с ним поговори. Он только тебя слушает!
— Знаешь, — пожаловалась Оля подруге Лене, — я уже не сестра, а почтальон между двумя огнями. Мама говорит — передай ему. Он говорит — передай маме. Я — посредник!
— Может, он и правда съедет скоро? — задумчиво проговорила Лена.
— Я ему так и сказала: женись и вали. Подальше. Отдохни. От неё.
А потом всё затихло.
Мама перестала звонить. Не просила поговорить, не ныла. Оля даже испугалась. Позвонила сама.
— Как дела, мам?
— Всё хорошо, дочка. Только Семён с Катей расстались. Она… охладела. С другим теперь. А он переживает.
— Понятно…
— Он опять дома. Сидит. Грустит. Компьютер… Но хоть не бухает. И рядом. Я, конечно, эгоистка, но так спокойно. Он снова дома, Оленька… Такой же, как его отец… Я его ведь до сих пор люблю. И каждый вечер плачу.
Через три месяца Семён сам позвонил.
— Мы к тебе с Дашей в гости зайдём? Познакомлю тебя с ней.
Оля засмеялась.
— Приходите.
Но про себя подумала: «И всё по новой. Мама снова начнёт сходить с ума. Снова реветь. Названивать. Переживать. А мне ещё и своего Мишку как-то представить надо…»
В конце месяца они с Мишей планировали поездку. В горы. И ей уже страшно было подумать — а что будет, если мама узнает?
«И за меня начнёт трястись. А вдруг я тоже упаду с лошади? Или замёрзну в палатке? А вдруг у меня будет ребИ, глядя в окно на падающий снег, Оля вдруг осознала, что самое страшное — не горы и не медведи, а вечная тревога матери, которая, как тень, настигает даже в самых счастливых моментах.