**Дневник**
Темным осенним вечером, когда за окном лил дождь, а ветер выл, будто старая баба Матрёна, я осознала: в моём животе поселился сын. То, что это именно сын, а не, скажем, ленточный червь, я поняла сразу. И взялась за дело со всей ответственностью.
Кормила его витаминами, пичкала кальцием и мужественно глотала рыбий жир. Но сын не оценил моих стараний. Через пять месяцев он раздул мой живот до размеров арбуза, без конца пинаясь и икая. Я гордо носила этот живот перед людьми, принимая поздравления и мандарины, которые ела с кожурой, томно улыбаясь.
По вечерам мы с сыном слушали Чайковского и трагически икали под «Времена года»…
А потом начался настоящий хаос.
Через полгода я вдруг осознала, что лижу камень из аквариума, покрытый водорослями. Я этого не хотела. Это сын диктовал свою волю.
Через семь месяцев я ела сырую гречку килограммами, а он надо мной смеялся.
К восьмому месяцу я влезала только в бабушкин халат и клетчатый комбинезон, покрой которого делал меня похожей на тётю Шуру из соседнего подъезда. Выбора у меня не осталось — сын рос, как на дрожжах.
К девятому месяцу я уже не видела своих ног, определяла время суток по интенсивности икоты, ела водоросли, сырую гречку, мандарины с кожурой, активированный уголь, сухую глину из аптеки (ту, что для масок), жевала сигаретные фильтры и банановую кожуру.
Я перестала стричь волосы — баба Глаша с пятого этажа сказала, что своими стрижками я «обрезаю» сыну жизнь.
Я не поднимала руки вверх, чтобы он не запутался в пуповине.
Не давала никому пить из своей кружки.
До крови расчёсывала живот, боясь, что он вот-вот лопнет.
Я купила сыну всё: коляску, кроватку, двадцать пачек подгузников, ванночку, подставку для неё, зелёнку, вату, бутылочки, соски, пелёнки, одеяла, матрасы, манеж, велосипед (на вырост), чепчики, костюмчики, ползунки, шампунь, масло для попы, газоотводную трубочку, соплеотсос, грелки, зубную щётку (тоже на вырост), музыкальный мобиль и жёлтый горшок.
Я возила горшок в коляске по квартире, стирала и гладила с двух сторон все пелёнки, а моя мама украдкой звонила психиатру.
Сын должен был родиться между 12 июля и 3 августа.
12-го я сложила два пакета. В первом — тапки, гель для душа, зубная щётка, носки, резинка для волос. Во втором — пелёнки, подгузник, распашонка, голубой чепчик и конверт с заячьими ушками.
13-го поставила пакеты у кровати.
14-го купила прогулочную коляску и переложила в неё горшок.
15-го муж съехал в другую комнату.
16-го я съела двойную порцию рыбьего жира и застряла в туалете на два дня.
19-го с утра захотелось плакать. Я села под торшером, достала «Тетрис» и, всхлипывая, проигрывала уровень за уровнем.
Через час зашёл отец. Посмотрел на меня, почесал бороду и вышел.
Ещё через час приехала «Скорая».
Я вцепилась в мужа и заревела. Он побледнел и промахнулся мимо стула.
Сын решил рожаться.
В роддоме меня взвесили, обсмотрели, засунули руки и инструменты во все возможные отверстия и сказали: «К полуночи родишь».
На часах было семь вечера.
В лифте я расплакалась. Пожилая санитарка пообещала не спать и лично отвезти нас в палату. Успокоилась.
Меня уложили на жёсткую кушетку. Стало скучно. Сын молчал, не подавая признаков, что хочет выйти.
Врачи пришли, пощупали живот:
— Схватки?
— Слабые.
— Воды отошли?
— Нет.
— Шейка?
— На пять пальцев.
— Так почему не рожает?!
Все посмотрели на меня.
Я икнула. Мне стало стыдно. Да, я здесь, чтобы рожать, но понятия не имею, почему ничего не происходит!
И тут подо мной разлилось тепло.
— Рожаю! — закричала я.
Акушерка села рядом:
— Боишься?
Я кивнула. И тут меня затрясло — по спине прокатилась волна боли, будто кто-то выкручивал позвоночник.
Сын твёрдо решил родиться сегодня.
Через три часа я лежала вся в поту, кусала руки, а кто-то убирал с моего лица волосы.
— Голова лезет! — прошептала акушерка.
— Какого цвета волосы?! — закричала я.
— Тёмные.
Пришла врач, велела тужиться.
Я тужилась так, что хрустели кости.
— Стоп! Не тужься! Голова вышла, теперь тельце.
Но как не тужиться?!
Раздался хлюп.
И вдруг — пустота.
На живот мне положили что-то тёплое, мокрое, шевелящееся.
Я раскрыла глаза.
Сын.
Мой сын.
Его сердце бешено стучало.
— Потужься ещё разок, — сказала акушерка.
Я послушалась — и услышала крик.
— Ну, мамочка, посмотри, кто у нас тут?
Я увидела крошечное личико.
— Сынулька… — прошептала я.
Его положили мне на живот. Он полз к груди, тоненько пища.
Я прижала его, боясь раздавить. Слёзы капали на его макушку.
— Сын… мой сын… моя кровиночка… Андрюшка…
Имя пришло само. Мы думали назвать его Степкой, но нет — это же настоящий Андрюха!
На часах било полночь.
Мне подали телефон.
— Пап… — прошептала я. — У нас сын. Он маленький, красивый, и его зовут Андрей. Мы ошиблись… это не Стёпка. Это наш Андрюша.