Не возвращайся, внук…
— Ну всё, дедуля, поехал! Как же у вас здорово, словно в детство вернулся! Банька — просто чудо! Будто заново на свет появился! Может, через недельку ещё загляну!
— Лучше не приезжай, внучок… — бабка утёрла ладони о фартук и тяжело вздохнула.
— Бабуль, ты о чём? — Игорь остолбенел. Он-то уж точно знал — для них он всегда был кровиночкой, родным. До десятого класса с ними жил, звал их мамкой и батей.
— Незачем тебе сюда, — отрубил дед, хмуро глядя из-под мохнатых бровей. — Теперь ясно, отчего твоя Катька сбежала. И как ты, скажи на милость, таким вырос…
Он махнул рукой, развернулся и, прихрамывая, заковылял к сараю.
— Де-е-едка! — Женщина выбежала на крыльцо босая, не чувствуя ни ледяного ветра, ни осеннего дождя. Берёзовые листья мельтешили перед глазами, а по небу неслись тяжёлые тучи.
— Де-е-ед, Игорь звонил! Едет! Какая же радость! — защебетала она, прижимая ладони к груди.
Старик выпрямился, кряхнул, вытер пот с морщинистого лба рукавом засаленной телогрейки.
— Ты чего разутая-то?! Простынешь! — рявкнул он. — Иди в избу, сейчас подойду.
— Да я… просто поделиться… сердце ёкнуло…
— Иди, говорю!
Старуха всхлипнула и поплелась обратно. А внутри всё кипело. Игорек — их солнышко, радость. С пелёнок нянчили, первые шаги, первое слово — «бабуся»… А потом дочь объявилась. Забрала. Как только на ноги встала. Через десять лет. Будто вещь чужую вернула. Дед тогда бесился, гнал её, стыдил, да зря — уехали. Игорь плакал, сначала часто звонил, потом реже… совсем перестал…
И с тех пор в доме — пустота. Сердце ноет. А когда женился — даже слова не сказал. От соседей узнали. Больно. Обидно. А теперь — звонит, едет. В душе проснулась надежда.
Три дня бабка металась, как перед Рождеством. Полы отмыла, пирогов напекла. Не спала — гадала: каким стал, вырос, наверное, статный…
Под вечер во двор вкатил чёрный, блестящий внедорожник. Стекла — хоть топор вешай. Мороз по коже. Из машины вышел Игорь — крепкий, стриженный под ноль, в дорогой куртке. Ухмыльнулся. Поздоровался.
— Дед, бабуля! Есть что перехватить? Живот к спине прилип!
— Конечно, внучек, заходи…
Подарков никто и не ждал — не до того. Но хоть бы по-людски… Хоть слово тёплое…
Наелся, ноги на стол закинул, сигарету прикурил и давай хвастать, как у него «всё по кайфу». Дед скривился, губы задрожали, встал и побрёл к поленнице.
А тот и не думал останавливаться. Про жену свою рассказывал — дочку чиновника. Как она его «не понимала», всё бегала к папочке. Как на работу гнали, а он не для этого, мол, женился. Выгнали. Жить негде. Теперь — таксист. Машина вот, чёрная, с тёмными стёклами.
— Денег надо, — сказал. — У вас же, дед, есть. Ты пожил, теперь моя очередь.
Дед молча рубил дрова. Руки чесались, но бабка остановила. Отвела старика. А сама сидела, слушала этого чужого парня, крестилась украдкой. За полночь уснул он, прямо за столом, с пустым стаканом в руке.
Утром вскочил — свежий. Будто и не пил. Опять баню затребовал. Наелся. Вывалился на крыльцо и заявил, что пора. Уезжает.
— Ну и катись, — пробурчал дед, застёгивая старый полушубок.
А бабка глядела на него и понимала: за ночь он постарел на годы. Сгорбился, плечи опустились.
— Игорек, — сказала она, кутаясь в шаль. — Одноединственное скажу тебе на прощание. Мир не крутится вокруг тебя. Ты — пылинка. Как к людям — так и к тебе. А душа твоя… она как стёкла в твоей тачке. Вроде есть, а сквозь них — тьма кромешная.
Она перекрестила его и пошла за дедом, прижав ладонь к груди. В этой хмурой осени вдруг стало ясно — их весна закончилась.
И больше не возвращайся…