Давно это было, но до сих пор сердце ноет…
Звали меня Валентиной Ильиничной. Мой сын, Дмитрий, был для меня всем — свет в окошке. Жили мы с ним в Нижнем Новгороде, ещё с тех пор, как он институт окончил. В его личную жизнь никогда не лезла, хоть и замечала, что девушки у него разные бывали. Пару раз уже казалось — вот-вот свадьба, да что-то не срослось.
Димка всегда мечтал о крепкой семье, но, видно, не все его избранницы к этому стремились. Последняя и вовсе заявила, что с «маменькиным сынком» жить не станет. Больно это было слышать — я-то в их дела не встревала, советов не навязывала, не контролировала. Но, видимо, само моё присутствие её раздражало.
Поняла тогда: пока мы вместе, сын свою жизнь не построит. И решила уехать — в деревню, в родительский дом, чтобы дать ему свободу. Год прошёл. За это время он женился, и у них с невесткой ребёнка ждали — в конце января родиться должен был. Всё это время сын не звал меня, но я не обижалась — молодым своё пространство нужно.
Близилось Рождество, и я решила навестить их заранее, в декабре. Хотела не просто повидаться — помочь: вдруг к рождению малыша что-то нужно приготовить, подсказать что-то молодухе, поддержать. Набрала сумки — гостинцы, варенье своё, плед связала, подарки. Думала, обрадуются. Мечтала, что вместе Святой Вечер встретим, что хоть недельку поживу — пока невестке тяжело, по дому помогу, еду приготовлю. Ведь мать я, всегда готова прийти на помощь.
Но то, как Дмитрий меня встретил, запомнила на всю жизнь. Дверь открыл — и сразу: «Мама, хоть бы предупредила… У нас места нет. Скоро тёща приедет, Татьяна Степановна, с ней мы договорились, что она поможет. Извини, но остаться ты не можешь». Даже зайти не предложил — стоял, как чужой, будто я случайная знакомая, которая не вовремя пожаловала.
Всё же зашла, посидела на кухне, чай попила. Димка делал вид, что всё как обычно, спрашивал, как у меня дела. Но на часы поглядывал поминутно. Всё стало ясно — он меня не ждал. Не хотел. Даже скрыть досаду не старался.
Потом донёс мою сумку до автобуса и посадил на последний рейс. В канун Рождества. В праздник, который всегда встречали вместе. В ту ночь рыдала, как не рыдала даже тогда, когда мужа хоронила. Потому что почувствовала — меня вычеркнули. Мать больше не нужна. Помощь не нужна. Я лишняя.
Прошла неделя. Ни звонка, ни письма, ни слова «прости». Будто и не приезжала вовсе. Будто меня и нет. А ведь всю жизнь ему отдала — на двух работах крутилась, чтобы учился, себе во всём отказывала, чтобы ему жилось лучше. А теперь даже «спасибо» не услышала. Да и на праздник остаться не позволили.
Не пойму — за что? Разве материнская любовь теперь ничего не стоит? Неужели мать, всю душу вложившая, должна уезжать одна — с пустым сердцем и мыслью, что больше не нужна?…