Звёзды над нами: память о бабушках
У меня, как у всех, было две бабушки. Совершенно разные, словно день и ночь, но одинаково любящие. Звали их почти одинаково: Анна Фёдоровна, мамина мать, и Антонина Фёдоровна, папина.
Анна Фёдоровна обитала в центре небольшого городка в просторной квартире, заставленной книгами и старинной мебелью. Отец называл её «городской аристократкой» — утончённой, с лёгким оттенком высокомерия. Она появилась в моей жизни первой. Антонина же была деревенской, простой. Мама снисходительно замечала: «Три класса образования, чего с неё взять?» Отец поправлял: «Не три, а семилетка!» Она перебралась к нам, когда я учился в шестом классе.
Когда мне исполнилось семь, Анна Фёдоровна серьёзно заболела. Мама оставила работу и переехала к ней, чтобы ухаживать. Мы с отцом остались в нашей маленькой квартирке купленной на сбережения деда-учёного. Сначала нам было весело: папа курил дома, а я допоздна смотрел телевизор. Но вскоре нам это надоело. Отец устал готовить, я — есть одни сосиски. В итоге мы перебрались к бабушке. Думали, ненадолго, но остались насовсем — на одну зарплату не проживёшь, и нашу квартиру сдали.
Пока бабушка болела, я вёл себя тише воды. Её квартира казалась мне загадочной: тёмные кладовки, высокие шкафы, тяжёлые шторы, за которыми я прятался, играя часами. Но иногда перегибал палку.
— Уберите этого сорванца! — кричала бабушка. — Почему его не воспитывают?
— Вот и воспитывайте, — огрызался отец.
— И буду! — грозилась она, но тут же ласково гладила меня по голове.
И воспитала. Меня отдали в первый класс, а бабушка решила учить меня музыке, уверяя, что у меня идеальный слух.
— Хоть бегать, как дикарь, перестанет, — ворчала она.
Я тоскливо играл гаммы на пианино, считая минуты до конца урока. Отец же направил мою энергию в другое русло — записал на самбо.
— Вы калечите ребёнка! — возмущалась бабушка. — У него талант, а вы…
— А вы спросили, хочет ли он вашу музыку? — парировал отец.
Я не хотел ни музыку, ни самбо. Вообще не знал, чего хочу.
Когда бабушка поправилась, мама вернулась на работу, а я остался на её попечении. Так я закончил первый класс. Лето стало яблоком раздора: родители решали, куда меня отправить, чтобы дать бабушке отдохнуть. После долгих споров меня отвезли в деревню к Антонине Фёдоровне.
Я боялся. Мама пугала её «семилеткой», Анна Фёдоровна — «деревенской грязью», жирной едой, рекой, где я утону, грибами, которыми отравлюсь, и лесом, где меня съест волк. Но деревня оказалась чудом. Бескрайние поля, пруды, тёмный лес на горизонте. Куры, гуси, коровы — всё, что я видел только в книжках. Местные ребята по просьбе бабушки взяли меня «под крыло». Носки, аккуратно сложенные мамой, так и остались в чемодане — все бегали босиком, не боясь ни грязи, ни коровьих лепёшек.
Антонина Фёдоровна была полной противоположностью Анне. Тихая, с доброй улыбкой, она смотрела на меня с такой любовью, что сердце замирало. Невысокая, круглолицая, с морщинками и ямочками на щеках, она пахла свежим хлебом и молоком. «Мой птенчик, худенький какой», — приговаривала она, обнимая меня. Еда была простой, но невероятно вкусной: парное молоко на рассвете, яичница с салом, драники со сметаной, пирожки прямо из печи. Я пил молоко, которое в городе терпеть не мог, и засыпал, счастливый.
Дни в деревне были настоящей свободой. Я ходил с ребятами на рыбалку, собирал ягоды, парился в бане, где мужики хлестали меня веником. По вечерам мы с бабушкой сидели на крыльце, отгоняя комаров. Она пела старинные песни, рассказывала сказки и истории о войне. Самое страшное — она потеряла четверых детей от голода и болезней. Я прижимался к ней и шептал, что люблю её и никогда не оставлю.
Лето пролетело, как один миг. При расставании бабушка плакала, просила прощения. Я обещал вернуться, но на следующий год поехал в лагерь. Она писала письма — корявые, с ошибками, полные заботы: «Не похудел ли?» Я старался отвечать, но слова давались с трудом. Злился на родителей, на Анну Фёдоровну, представляя, как Антонина сидит одна на крыльце, напевая: «Во поле берёза стояла…»
И вдруг неожиданная новость: Антонина Фёдоровна едет к нам! Колхоз развалился, дом её пришёл в негодность. Я кричал от радости: «Теперь у меня две бабушки!» Все волновались, мама вздыхала: «Как уживёмся?» А отец шептал: «Теперь хоть поедим нормально».
Антонина приехала грустная, виноватая, снова просила прощения.
— Хватит нюни распускать! — подбадривала её Анна. — Поживём, сколько отведено.
— Прости, сватья, что в обузу на старости, — всхлипывала Антонина.
— Какая обуза? Места хватит всем, — успокаивала её Анна.
Антонину поселили в моей комнате, чему я радовался, но скрывал, чтобы не обидеть Анну. Удивительно, но бабушки подружились. Анна, хоть и была «язвой», как говорил отец, старалась быть добрее. Они пили чай, размачивая карамельки, спорили, но с теплом. Когда Антонина пекла пирожки, Анна ворчала, что это вредно, но тайком таскала их к себе. Все знали, но делали вид, что не замечают.
Анна подшучивала над Антониной: «Фёдоровна, состриги свои космы, не в деревне живёшь!»
— Где это видано, чтобы бабы волосы стригли? — отвечала та, заплетая тонкую косу.
Иногда они выпивали по рюмке.
— Сватья, по двадцать грамм? — предлагала Анна.
— Наливай, — соглашалась Антонина.
После рюмки они хохотали, рассказывая анекдоты про старость. Один я запомнил навсегда:
— Как тебя зовут? Забыла.
— А тебе срочно? — и оба заливались смехом.
ОниОни вечно теряли очки, ключи и записные книжки, но никогда — любовь друг к другу и ко мне.