Шрамы и дружба: история несломленной души
Мы с Леночкой сидим на её балконе на пятнадцатом этаже новостройки в подмосковном Балашихе. Она с отцом и бабушкой перебралась сюда пять лет назад. Её отец — юрист в строительной компании, которая возводила этот дом. Квартиру выбрали с просторной лоджией специально для Лены — чтобы она могла заниматься тем, что любит. Отец мог себе такое позволить. Балкон утеплён: тёплый пол, батареи, стены отделаны шероховатой плиткой, приятной на ощупь. Лена помешана на комнатных растениях и аквариумных рыбках. В квартире — шесть аквариумов: по одному в каждой комнате и ещё один здесь, на лоджии.
Этот аквариум — угловой, с мягкой голубой подсветкой и сложной системой фильтров, в которой я ничего не понимаю, а Лена может рассказывать часами. Внутри — керамический замок с башенками и арками. Рыбки выплывают из окон, будто сторожи подводного царства. Четыре ярко-красные рыбки, чьи названия я вечно забываю, и один необычный сомик, которого Лена зовёт «золотым чистильщиком». Он следит за порядком в этом водном мире.
Лена знает о своих рыбках всё. Она активно участвует в форумах аквариумистов, пишет статьи для специализированных сайтов, и там её уважают. С такой же страстью она ухаживает за растениями. После переезда её комнаты превратились в настоящий сад. На балконе вьётся плющ, висят кашпо с фиалками, стоят горшки с миниатюрными ёлочками и бонсай.
Мы сидим в этом зелёном уголке, глядя в огромное окно на реку Пехорку, крыши домов и лес вдалеке. Справа внизу шумит трасса, ведущая в Железнодорожный и Реутов. Лена рассказывает, как ездила с отцом за грибами. Они забрались в такую глушь, куда пролез только их внедорожник. Набрали полные корзины, а потом три дня с бабушкой солили и сушили грибы.
— Жаль, папа теперь почти не бывает дома. Работает даже в выходные. Погода чудесная, а скоро пойдут дожди, и никуда не выбраться. Таня, давай попробуем ещё раз сфотографироваться? — Лена смотрит на меня умоляюще.
Я вздыхаю. Мы идём в её комнату — такую же зелёную и уютную, как балкон. Лена садится перед белым простыней, которую мы натянули как фон. Я делаю несколько кадров, потом пытаемся обработать их на ноутбуке. Ей нужны фотографии для документов, но ничего не выходит.
Снимки не получаются. То ли я плохо фотографирую, то ли причина в другом.
— Лен, хватит переживать. Внизу есть фотостудия, сбегаю, договорюсь.
Лена нехотя соглашается. Она забирается в кресло на балконе, кутается в плед и отворачивается к окну.
Я беру ключи и спускаюсь вниз. Фотограф — молодой парень, скучает за стойкой. Объясняю, что нужны фото на документы, но сниматься будем дома, на пятнадцатом этаже.
— Это будет стоить…
— Сколько угодно. Фото нужны срочно, сегодня же.
Мы поднимаемся. Парень застывает перед аквариумом на балконе, разглядывая рыбок с восхищением. Я нервничаю.
— Понимаете… Постарайтесь не заострять внимание… У девушки есть шрамы на лице, поэтому она не пришла в студию. Пожалуйста.
— Без проблем. Клиент платит, остальное не моё дело.
Я зову Лену. Она выходит, закутанная в плед, словно в кокон, молча садится перед фоном. Фотограф настраивает камеру, бросая на неё любопытные взгляды.
— Готово. Откройте лицо.
Лена медленно снимает плед, выпрямляется. Фотограф бледнеет, в его глазах — шок.
— Господи… — вырывается у него.
— Фотографируйте, — тихо говорит Лена.
Он быстро щёлкает затвором, и я провожаю его к двери.
— Сестра?
— Нет, лучшая подруга. Она удивительная, сильная…
— Вижу. Но в следующий раз предупреждай заранее.
— Я предупредила…
— Да, но когда увидел… Сколько она так живёт?
— Двадцать три года.
— Боже… Бедная девочка.
Я протягиваю деньги. Он отмахивается:
— Через час приходи, всё будет готово.
Возвращаюсь к Лене. Она снова на балконе, закутана в плед, плечи трясутся — плачет. Я обнимаю её, глажу по голове, качаю, словно маленькую.
— Ничего, Лен. Всё проходит, и это пройдёт. Смотри, листья в лесу уже жёлтые. Хочешь, сбегаю за твоими любимыми листьями клёна? Или за мороженым? Устроим пир?
— Мороженое в холодильнике, Тань. Кушай… Мне не хочется.
Десять лет назад я шла по знакомому коридору больницы в Москве. Встречные медсёстры, врачи, санитарки здоровались со мной, я улыбалась им в ответ.
На посту сидела пожилая медсестра:
— Таня, сколько дома была? Месяца три? Опять к нам?
— Ага, Нина Ивановна. Надеюсь, в последний раз.
— Посмотрим, куда тебя определить… Первое отделение на ремонте, у нас теснота. Даже в детской палате кровати уплотнили.
Я заглянула в детскую через стекло. Десять кроваток вместо шести, все заняты.
— Есть место в двенадцатой. Пойдёшь?
— Полубокс? Конечно!
Нина Ивановна вздохнула, улыбнулась криво.
— Пошли. Там девочка хорошая, Лена Соколова. Ваши ровесницы. Только… к ней надо привыкнуть. Она тоже обгорела. Сильно.
— Подумаешь, обгорела. Видали и не такое.
Двенадцатая палата — почти люкс. Душ, туалет, маленький холодильник, две удобные кровати. Можно даже телевизор поставить.
Я вошла. Моя кровать у двери была свободна. У окна сидела фигурка, укутанная в одеяло с головой. Медсестра включила свет, помогла разложить вещи. Девочка молчала, глядя из-под одеяла. Были видны только глаза.
— Леночка, это Таня. Она хорошая, вылезай.
Медсестра потянула одеяло. Я замерла. У Лены не было лица. Ни волос, ни ушей, вместо носа — дырочки, губ почти не видно. Шею держал специальный воротник. Щёк не было — сплошные рубцы, как у меня на спине и ногах. Но мои шрамы скрывала одежда. А её…
Её глаза — огромные, тёмно-карие — казались чужими на изуродованном лиМы сидим в тишине, слушая, как за окном шумит дождь, и понимаем, что ничто не сможет разлучить нас — ведь мы прошли через слишком многое, чтобы сдаваться теперь.