Запах свежего кофе и теплых плюшек витал на кухне, словно заговор уюта. Десять лет с Дмитрием. Десять лет тихой гавани. Катерина наслаждалась утром — солнечные зайчики на столе, сонное посапывание дочки Сонечки в спальне. Идиллия.
Резкий звонок в дверь разрезал тишину. На пороге стоял Игорь, сын Дмитрия от первого брака. Глаза его горели лихорадочным блеском, щёки пылали.
— Пап! — выдохнул он, переступая порог. — Она вернулась! Мама! Вчера! Снимает квартиру в центре… Говорит, соскучилась!
Имя «Лариса» повисло в воздухе, как удар грома среди ясного неба. Та самая. Которая пятнадцать назад растворилась в «счастливой жизни» с французом, бросив шестилетнего Игоря на руки ошарашенного отца и стариков-родителей. «Навсегда!» — стояло в том единственном прощальном письме. А теперь вернулась. С пустыми руками, но не с пустыми надеждами, подумала Катерина, и под сердцем заныло.
Встреча в пафосном ресторане напоминала спектакль. Лариса влетела розовым вихрём шифона и удушливо-сладких духов.
Она сыпала жемчугами страданий: «Ужасный брак!», «Он оказался чудовищем!», «Я так скучала по сыночку!»
Её пальцы, унизанные кольцами, то и дело тянулись к руке Дмитрия. «Димочка, помнишь, как мы…?» Он отстранился едва заметно, лицо — вежливая маска, но Катерина уловила, как напряглись его плечи. А Игорь смотрел на мать, заворожённый, ловя каждое слово, каждую слезинку, скатившуюся по накрашенным ресницам.
Первая атака случилась ночью. Телефонный звонок разорвал сон. Лариса рыдала в трубку, голос перекрывал шум воды:
— Дима! Помоги! Кран сорвало! Вода хлещет! Я одна…
Дмитрий молча поднялся, оделся. Катерина лежала, глядя в потолок, слушая его шаги. Он вернулся спустя два часа, пахнущий сыростью и холодом.
— Починил? — тихо спросила она.
— Прокладка. Ерунда. — Он сбросил куртку, сел на кровать. — Встретила в полотенце. Говорит, весь гардероб залило. — В его голосе не было ни волнения, ни смущения. Только усталое раздражение. — Старый трюк.
Потом была «темнота». Звонок среди дня, голос Ларисы, тонкий и испуганный:
— Дима, в подъезде… свет мигает! Как в ужастике! Боюсь выйти! Хлеба купить не могу!
Он поехал. Купил хлеб. Лампа и правда мигала. Вкрутил новую. Дверь её квартиры распахнулась. Она стояла в полупрозрачном пеньюаре, томно облокотившись о косяк.
— Мой герой! — прошептала сладким голоском. — Зайдёшь? Кофе сварю… Вспомним старое…
Дмитрий покачал головой:
— Поздно. Катя ждёт. Да и без кофеина у меня энергии хватает.
Он ушёл, оставив её в дверях. Её лицо на миг исказила злобная гримаса, но тут же сменилась привычной маской беспомощности.
Кульминацией стал звонок Игоря, срывающийся от паники:
— Пап! Срочно! Маме плохо! Упала… Темнеет в глазах!
Дмитрий вскочил, но в его движениях не было прежней тревоги. Он приехал. Лариса лежала на диване в позе раненой птицы, одна рука прикрывала лоб, другая — небрежно откидывала край шёлкового халата.
— Дима… — прошептала она. — Мне так страшно…
Он не подошёл. Взглянул на пустую бутылку на полу. Вызвал скорую. Пока ждали, спросил у сына:
— Что ели? Пили?
— Мама сказала, это от стресса… — смущённо пробормотал Игорь.
Врачи констатировали лёгкое отравление. Лариса уцепилась за рукав Дмитрия, когда он уходил:
— Не бросай меня…
Он аккуратно высвободился.
В его глазах, когда он вернулся домой, Катерина прочла не жалость, а усталое презрение к этому дешёвому спектаклю. «Знакомая пьеса, — сказал он позже, сидя на кухне. — Только декорации новые. Она всегда играла беспомощность, когда ей что-то было нужно. Помнишь, я рассказывал, как перед отъездом к тому французу она вдруг «заболела»? А потом — бац, письмо. Я был костылём. Сломался костыль — нашла новый. Но я не костыль, Кать. Не хочу и не буду. Особенно для неё.»
Потерпев крах с Дмитрием, Лариса обрушилась на Игоря.
Её жалобы стали громче, слёзы — обильнее, особенно когда сын был рядом. «Твой отец меня выбросил, как тряпку!», «Она его настроила против нас!», «Мы же родные! Она здесь чужая!» Слова, как ядовитые иглы, впивались в сознание парня. Игорь начал огрызаться на Катерину, его визиты стали редкими и напряжёнными. Однажды он хлопнул дверью, услышав от отца отказ помочь Ларисе с «срочными» документами.
— Почему ты такой чёрствый?! — крикнул он, лицо искажено обидой. — Ей плохо! Она плачет!
Дмитрий встал. Он казался выше и твёрже обычного. Его спокойствие было страшнее крика.
— Игорь. Я помогаю твоей матери, когда помощь реально нужна. Я не обязан быть её мужем, психологом или слугой. У меня есть семья. Здесь. Ты. Катя. Соня. И Катя здесь не «чужая». Она моя жена. Я её люблю. И требую уважения к ней. Что до слёз… — он замолчал, глядя сыну в глаза. — Ей плохо, потому что мир не крутится вокруг её желаний. Она сделала выбор. Теперь живи с ним. Без разрушения чужих жизней. Я не вернусь к ней. Никогда. Заруби это на носу.
Финальный акт разыгрался на дне рождения Дмитрия. Лариса явилась без приглашения, как призрак, в платье, слишком откровенном для её лет. В руках — дорогая коробка. Часы. Те самые, о которых он когда-то мечтал. Она ловила его взгляд, шептала что-то Игорю. Дмитрий видел, как Катерина сжала бокал так, что побелели костяшки. Он подошёл к микрофонОн взял микрофон, обнял Катерину за плечи и твёрдо сказал: “Спасибо всем, кто действительно рядом, а всё остальное — просто прошлое, которое больше не имеет над нами власти.”