В новогодний вечер в доме престарелых под Екатеринбургом старушки, как всегда, ждали детей. Кто не мог встать, слушал рассказы «ходячих», которые пялились в окна — вдруг родные лица мелькнут? Но тропинку к их калитке замело снегом по самую крышу, и, как ни вглядывались бабушки, никто не сворачивал с расчищенной дороги. Двор утопал в сугробах, будто бы всем было плевать на этих стариков.
У Антонины Степановны был сын, о котором она рассказывала с гордостью, хоть и чуть стеснялась перед соседками. Её Дима — модный московский дизайнер, невестка — главбух в солидной конторе, а внук уже защитил диплом в МГУ. Идеальная семья, о которой другие вздыхали с завистью. У остальных же дети либо в тюрьме, либо в запое, а то и вовсе сгинули в неизвестности. Антонина словно извинялась за своё счастье, но в глубине души надеялась: а вдруг Дима вспомнит о ней?
По вечерам бабушки коротали время в общей комнате, перебирая истории прошлого. Болтали, смеялись, вспоминали — лишь бы не дать памяти совсем опустеть.
Когда Антонина только попала в приют, она поделилась с соседкой Галиной: родилась она в глухой деревне под Тюменью. Года три назад сын уговорил её переехать в город. Сулил заботу, отдельную комнатку в своей шикарной трёшке. Покойный муж ворчал: «Нечего нам в городе делать!» — но уступил. Дима, зная, что отец — ветеран Афгана, быстро смекнул выгоду. Прописал его в Москве, и вот уже семья получила новенькую квартиру. Невестка, Оксана, чуть не плакала от счастья — до этого ютились в развалюхе на окраине.
А через год мужа не стало. Антонина сломалась — инсульт. Чудом выкарабкалась, но стала обузой. Оксана нервничала, хлопала дверями, орала на Диму. Бабушка всё слышала и, не выдержав, сама попросилась в дом престарелых: «Отвези меня, сынок, не хочу быть яблоком раздора». Дима промолчал и через неделю привёз её сюда.
У Галины своя история была. Её сын, Саня, хоть и добрый, но неудачник. Сидел в тюрьме, но как раз к празднику должен был выйти. Галина ждала, затаив дыхание. Винила во всём его жену, Наташку. Та работала в магазине и таскала домой то колбасу, то сыр, а потом и бутылки. Сначала пили «по праздникам», а потом — просто так. Наташку уволили, и они с Саней принялись воровать. Обчистили сначала квартиру Галины, потом соседей. Когда у бабушки отнялись ноги, она упросила соцработницу отвезти её в приют — просто чтобы не видеть, как сын катится в бездну.
Саня сидел, но в письмах клялся: «Мать, я исправлюсь!» Про жену — ни слова. Галина даже не знала, жива ли та. Каждое утро молилась, лишь бы сын сдержал слово.
Вечерело, а у ворот — ни души. Бабушки шептались: «Может, в пробке? А вдруг не приедут?» Надежда таяла, как снег под хмурым уральским солнцем.
Когда объявили отбой, в комнату зашла медсестра Лена:
— Галина Сергеевна, у вашего Сани на плече татуировка — череп с костями?
— Есть! — вскрикнула Галина, вскочила с кровати, хоть ноги и не слушались.
— Жив-здоров, не переживай. Спит в кочегарке, греется. Одежда драная, бородища — хоть Деда Мороза играй. К вам стыдился идти — не в том виде, говорит.
— Леночка, родная, возьми деньги, купи ему что-нибудь… — зарыдала Галина, суя в руки медсестры смятые пятисотки.
— Не надо, — улыбнулась та. — Накормили, помыли, одежду дали. Утром жди в гости.
Галина, вытирая слёзы, благодарила, а Лена только махнула рукой и ушла. Антонина лежала, уставившись в потолок. Дима не приехал. Обещание оказалось пустым, как бутылка после застолья. Сердце ныло, но она молчала — не хотела омрачать радость подруги, которая сейчас казалась единственным светом в их холодной комнатенке.