Мамино утро в полшестого
Прошлой субботой мы с мужем Артёмом взлетели с кровати ни свет ни заря, словно по тревоге. А всё из-за моей матушки, Галины Дмитриевны, которая двадцать лет моталась по зарубежью — то в Чехии горничной, то в Финляндии сиделкой, а теперь, вернувшись в родной Нижний Новгород, превратилась в этакий вечный двигатель, бодрящий нас в пять тридцать утра по выходным! Время, когда вся страна сладко посапывает, а мы с Артёмом как ошпаренные носились по квартире, потому что мама решила, что рассвет — лучший час для мытья окон, приготовления щей и душеспасительных бесед. Люблю я её, конечно, но порой так хочется занырнуть под пуховое одеяло и сделать вид, что не слышу её бодрого: «Катюша, подъём, солнце уже в зените!»
Моя мать — ураган в юбке. Два десятилетия она вкалывала на чужбине, чтобы поднять меня и брата. Пока мы учились, она натирала паркеты в пражских замках, ухаживала за финскими пенсионерками, присылала нам евро на учебники и зимние пальто. Я ею всегда восхищалась, хоть и ревела в подушку от тоски. Полгода назад она вернулась — с чемоданом баек, привычкой вставать с первыми трамваями и запасом энергии, которого хватило бы электросети целого района. Мы с Артёмом уговорили её переехать в нашу трёшку, мол, отдохни на пенсии. Но отдых для Галины Дмитриевны — это какая-то абстракция. Она отдыхает, только когда без сил падает, а случается это, кажется, раз в полгода.
Той субботой я мечтала о десяти часах утра. Неделя в офисе выдалась адской, хотелось понежиться под одеялом, потягивая латте, посмотреть «Кухню» по ТВ. Но в пятом часу утра кухня вдруг загудела, как улей, и раздался мамин голос: «Катя, Артём, подъём! Тесто на расстегаи подошло, давайте шевелиться!» Я приоткрыла один глаз, взглянула на Артёма — он уткнулся носом в матрас и тихо охал: «Кать, твоя маман нас похоронит заживо». Я прошептала в ответ: «Держись, родная же». Но внутри уже чувствовала, как надвигается очередной мамин шторм.
На кухне царил апокалипсис. Мама, в ситцевом фартуке с петухами, вымешивала тесто, на плите бурлил чугунок со щами, а стол утопал в горах рубленой свёклы. «Мамуль, — пробормотала я, — ну кому нужны расстегаи на рассвете? Можно и к обеду!» Она, не отрываясь от стряпни, бодро парировала: «Дочка, кто рано встаёт — тому Бог подаёт! Пока вы дрыхнете, лучшие моменты улетают!» Лучшие моменты? В полшестого утра?! Артём, пытаясь выкрутиться, предложил: «Галина Дмитриевна, может, я сначала кофейку организую?» Но мама лишь махнула половником: «Кофе подождёт, Артюша, бери тёрку — будем свёклу на морковку мешать». Бедный мой муж, видевший свёклу только в винегрете, покорно взял овощечистку.
Обожаю мамину бодрость, но порой она выжимает меня, как лимон. Для неё готовка — не процесс, а полноценная спецоперация. За час мы нарубили пять кило овощей, замесили вторую порцию дрожжевого и нажарили котлет-«ежиков», потому что «щи без мясного — деньги на ветер». Артём попытался улизнуть под предлогом «проверить почту», но мама его тут же подловила: «Артём, возьмись-ка за кастрюли, а то Катя не управится!» Я бросила мужу сочувственный взгляд — он явно жалел, что не остался в объятиях Морфея.
Пока мы втроём превращали кухню в филиал общепита, мама сыпала воспоминаниями: как учила чешский, чтобы ругаться с домохозяйками, как угощала финнов блинами, как переводила нам каждую копейку. Я слушала и грелась этим теплом, но в уголке сознания маячила мысль: «Мам, ну нельзя ли поспать хоть до семи?» Я осторожно намекнула: «Может, в следующую субботу устроим завтрак в девять?» Но она лишь фыркнула: «Катенька, в девять утра порядочные люди ужеужинают вторым завтраком и готовятся к банному дню, а вы всё спать да спать!”