Мне уже семьдесят. Совсем одна, как перст. Для своей дочери я — обуза. Она замужем двадцать лет и предпочитает обо мне даже не вспоминать.
— Дочка, приезжай вечерком, пожалуйста. Мне одной совсем тяжко…
— Мама, у меня работа — не разогнуться! Сколько можно слушать твои жалобы?! Ладно, заеду…
Я заплакала — не от злости, а от горечи. Столько лет отдала единственной дочери, жила ради неё, одна поднимала её… И вот такая «благодарность». Видно, слишком избаловала.
Когда Алине было одиннадцать, я впервые за долгие годы позволила себе счастье — встретила мужчину. Дочь устроила такой скандал, что я, рыдая, рассталась с тем, кого искренне любила. А она осталась довольна.
Теперь я стара, одинока. Ни помощи, ни участия — ни душевного, ни физического, а уж тем более денежного. Дочь давно замужем, живёт своей жизнью. Ей проще забыть, что я есть.
У меня трое внуков. Но их я почти не вижу. Почему? Не знаю. Может, потому что их мать не считает нужным поддерживать со мной связь.
В тот день мне было особенно плохо. Позвонила Алине:
— Мне уколы назначили. Ты ведь медсестра, может, сделаешь?..
— Ты что, хочешь, чтоб я к тебе каждый день ездила?! Это шутка?!
— Алина, я до поликлиники не дойду. Гололёд — упаду…
— А деньги у тебя есть, чтоб мне заплатить? Я просто так кататься не намерена!
— Нет… Денег нет…
— Ну тогда и разговаривать не о чем, мама! Ищи кого-то ещё!
Молча положила трубку. Утром вышла за два часа до приёма, чтобы дойти до поликлиники. Шла, держась за стены, плакала. Не от боли — от безысходности.
У входа ко мне подошла женщина:
— Проходите без очереди. Что так плачете? Болит?
— Нет, — ответила я. — Это не от боли…
Она не ушла. Мы разговорились. Впервые за годы я выговорилась кому-то. Просто потому что больше некому.
Её звали Татьяна. Жила она в соседнем доме. После поликлиники настояла, чтобы я зашла к ней на чай. С тех пор стали общаться. Нечасто, но от души.
В день моего семидесятилетия Таня пришла с тортом и свечами. Алина даже не позвонила. А Таня сказала:
— Вы так похожи на мою маму… Мне с вами хорошо, понимаете?
Она стала приходить чаще. Помогала по хозяйству, приносила продукты, провожала к врачу. Иногда я навещала её — пили чай, болтали, встречали праздники вместе. Даже съездили на дачу. Впервые за долгие годы я снова почувствовала себя живой.
Долго думала, но решила: свою двушку перепишу на Таню. Она отнекивалась, говорила, что ей ничего не нужно. Но я видела — она заботится не ради выгоды. Просто по-человечески. Я стала ей как родная.
Потом переехала к Тане — одной жить стало тяжело. Квартиру продали, чтобы у Алины даже мысли не возникло судиться после моей смерти.
О дочери не слышала больше года. А потом — как гром среди ясного неба: звонок в дверь. На пороге стояла Алина. Без привета, без «как дела» — сразу крик:
— Как ты могла?! Как отдала квартиру чужой?! Ты мне всю жизнь испортила, а теперь ещё и наследство украла?!
Она кричала, проклинала, желала мне смерти. А потом муж Тани просто подошёл к двери и сказал:
— Уходите. И не возвращайтесь.
С тех пор мы не виделись.
Знаете, что страшнее всего? Не то, что родная дочь отреклась. А то, что мне теперь не больно. Потому что чужая женщина стала ближе крови. Потому что есть те, кто заботятся не по обязанности, а от души.
И пусть осуждают. Пусть шепчутся. Но я впервые за долгие годы чувствую, что нужна. Не как обуза. А просто как человек.