Доверчивый муж и пузырёк с ядом
— Приехали, мама, — Лев распахнул перед матерью дверь машины.
Анфиса вышла и подняла глаза к окнам своей квартиры. Тяжело вздохнула.
— Что, мам, опять нехорошо?
— Да нет, сынок. — Она посмотрела в его глаза и увидела в них искреннюю тревогу. — Всю жизнь здесь прожила. Сначала с родителями, потом с мужем. Тебя сюда из роддома принесла. Таким славным малышом был… — Она замолчала. — Помнишь, как после ремонта занавески выбирали? А теперь… — Снова перевела взгляд на окна.
Сколько раз она стояла у кухонного окна, высматривая мужа. Как только замечала, что Николай идёт через двор, тут же проверяла, не остыл ли ужин. Всегда оставляла подогреваться чайник — он любил обжигающе горячий напиток, обязательно с кусковым сахаром. Сладкоежки из него не вышло — деревенское воспитание.
— Пойдём, мам, — сын коснулся её руки, прерывая воспоминания. — Анечка, наверное, уже волнуется.
— Анечка… — прошептала Анфиса. — Ни разу ко мне не зашла. Ждала, пока умру?
— Хватит, мама, — резко оборвал её Лёва.
Они поднялись на второй этаж старого дома в центре Петербурга. Сын открыл массивную дверь, на которой ещё виднелись следы от таблички с именем её отца: «Лев Фёдорович Соколов. Профессор».
Невестка выглянула из комнаты, фыркнула и скрылась.
— Проходи, мам, сейчас чай сделаю, с лимоном, как ты любишь, — сказал Лёва.
Анфиса зашла в маленькую комнатку, которая когда-то была детской, потом сыновней, а ещё раньше — её собственной. Тяжело опустилась на потертый диван, запрокинула голову и закрыла глаза.
*«Что теперь будет?»* — подумала она.
***
Замуж Анфиса вышла поздно. Отец, профессор, видел в ней свою преемницу, мечтал, чтобы она продолжила его научные труды. За ней ухаживали многие. «Не торопись, дочка. Мужчин твоя фамилия привлекает, а не ты сама», — предупреждала мать.
Но в тридцать она сама влюбилась в нескладного аспиранта. Отец души в нём не чаял, пророчил большое будущее. Наверное, поэтому и дал согласие на брак. Через год он ушёл на пенсию, передав кафедру зятю, а сам с женой переехал в деревню, оставив квартиру молодым.
С Николаем жили душа в душу, но детей не было. Анфиса уже отчаялась, когда наконец забеременела. Как же они радовались! После рождения сына о науке пришлось забыть — Николай хотел, чтобы она занималась только семьёй.
Сам он пропадал на кафедре, писал научные работы, книги. Завистников хватало. Когда Лёва, названный в честь деда, учился в седьмом классе, Николай умер от инфаркта. Не выдержал нападок тех, кто называл его выскочкой, псевдоучёным, сделавшим карьеру только благодаря женитьбе на профессорской дочке.
Анфиса осталась одна. На кафедру не вернулась — какие из неё теперь учёные? Продала родительский дом — денег хватало. Потом Лёва окончил институт, устроился на работу.
Когда сын привёл в дом Анечку, Анфиса сразу поняла — это серьёзно. Отговаривать смысла не было. Сын смотрел на неё, как заворожённый. А материнское сердце чуяло недоброе. Спрашивала: откуда она? Кто родители? Анечка отвечала уклончиво. Сын просил не мучить невесту.
Не понравилось Анфисе, что на свадьбу не приехал никто из родни невестки.
— У неё сложные отношения с матерью, а отец тяжело болен, — оправдывал её Лёва.
Анфиса смирилась. Главное — сын счастлив. Она привыкнет, полюбит невестку, лишь бы у Лёвушки всё было хорошо.
Готовила на всех, но Анечка морщилась:
— Я пироги не ем, фигуру берегу.
— Для кого же я стараюсь? — возмущалась Анфиса.
— Мам, отстань. Пусть ест, что хочет, — заступался сын, но и сам всё чаще ужинал в кафе.
Анечка якобы работала. Уходила утром, возвращалась к обеду — с фирменными пакетами, новым маникюром.
Раньше они с сыном подолгу разговаривали по душам. Теперь он заперся с женой в комнате, лишний раз не выходит.
— Радуйся, квартиру пока не требуют разменять, — утешала подруга.
Анфиса хваталась за сердце. Терять квартиру в центре, с высокими потолками, где выросли поколения её семьи, не хотелось. Но кто знает — вдруг Анечка начнёт нашептывать, и сын пойдёт против матери?
Потом Лёва обрадовал — жена беременна. Анфиса успокоилась. Значит, размена не будет. Переселилась в маленькую комнату — ребёнку нужен простор.
Но вскоре заметила, что целыми днями валится с ног. Просыпалась с тяжёлой головой, будто налитой свинцом. Мысли путались, вещи пропадали. Очки находила в самых неожиданных местах — даже в холодильнике.
С переселением будто и главенство отдала Анечке. Из комнаты выходила редко — ноги не слушались, голова кружилась. Стыдно было за своё состояние — ведь не старуха ещё!
Однажды проснулась ночью — у кровати стоял силуэт. Показалось, что это Николай. Услышала смех Анечки, вздрогнула.
Утром сыну жена рассказала, что свекровь «в маразме», даже до туалета не успевает добежать, мужа с тем светом путает.
Анфиса пыталась объяснить, но язык не слушался. Лёва вызвал «скорую».
В больнице ничего не нашли. Уже на следующий день она пришла в себя. Продержали неделю, выписали. Много думала там о том, что с ней происходит.
***
— Мам, чай принёс, — Лёва поставил перед ней чашку.
— Спасибо, сынок.
Выпила — и снова накатила слабость. «Устала после больницы», — подумала она, закрывая глаза.
Проснулась в темноте. В квартире тишина. Не могла понять — утро или вечер. Голова как чугунная, в животе жжёт. Так рвалась домой, а здесь болезнь вернулась.
Доплелась до кухни. Есть не хотелось. Вспомнила, что в больнице ела нормально, а дома — только чай, который заваривала Анечка.
Утром за завтраком невестка разливала чай по чашкам.
— Вам наКогда Анфиса взглянула на чашку перед собой, её осенило — все эти месяцы слабости, забывчивости, странные отравления, даже авария Лёвы — всё это было не случайно, а рука Анечки подливала яд в их жизни, и теперь, зная правду, она поняла, что самое страшное уже позади.