Небо снова рассердилось сегодня. Уже несколько ночей подряд оно ворчит, гремит, словно кто-то сверху швыряет огромные валуны прямо под ноги. Мы с мамой проснулись в один миг. Она быстро закутала меня в плед, прижала к груди и повела в ванную.
Когда начинается этот жуткий гром, мы всегда прячемся здесь — в самой тесной комнате нашей хрущёвки, рядом с тазиком и банными полотенцами. Уселись на холодный кафель. Мама шептала молитву. Я следил за её губами — они дрожали, но слова лились без остановки: чтобы я, её солнышко, рос здоровым, чтобы на земле был мир… чтобы закончилась эта проклятая война.
Я до конца не понимаю, что такое война. Но знаю точно — папа там. Где грохочут взрывы. А ещё мне сказали во дворе, что именно из-за неё небо стало таким злым. Правда, ребят я давно не видел — мама не пускает меня гулять. Сама выходит лишь раз в день — за хлебом.
Я сидел, слушал её шёпот. Мне стало грустно… и тоскливо. Вспомнил про Тёму — моего плюшевого медведя. Он всегда помогал, когда было страшно.
— Мам, принеси Тёму, пожалуйста, — попросил я.
Она посмотрела на меня, крепче обняла.
— Сейчас?
— Да, он меня успокоит.
Мама никогда мне не отказывала. Даже две порции мороженого за раз — и то разрешала. Она кивнула, улыбнулась и сказала:
— Только сиди здесь, хорошо?
Я обещал. И стал ждать.
Прошло, наверное, пару минут. Вдруг земля вздрогнула. Грохот был такой, что стены затряслись. От плитки на полу откололся кусок. Мне стало жутко. Но мама велела не выходить, и я остался. Стал считать — от одного до ста. Хотел до двухсот, но после ста сбился. Мама говорила, что в школе научусь. Жду не дождусь.
Начал сначала, но мама не возвращалась. Я позвал её. Сначала шёпотом, потом громче. Тишина. Тогда я, дрожа, выбрался в коридор.
Воздух был серым от пыли. Повсюду — осколки. Всё изменилось. Подошёл к комнате, где мы смотрели «Ну, погоди!». Там лежала стена. Полпотолка рухнуло. Где-то под обломками был Тёма… и, может быть, мама.
Хотел закричать, но вспомнил: когда небо злится — кричать опасно.
Решил, что мама выбежала на улицу. Наверное, ждёт меня там. Надо её найти.
Её тапочки остались у порога. Значит, вышла босиком. Я накинул куртку и шагнул во тьму.
На улице было холодно и пусто. Огляделся — и не узнал свой двор. Всё перевернулось. Один дом стал грудой кирпичей. У другого не было фасада. Ларек, где мама брала хлеб, почернел и замолк.
«Может, ночью улица всегда такая, — подумал я. — Или это война всё испортила…»
Если война такая злая — почему её не остановят? Почему взрослые молчат? Почему никто не скажет: «Стоять в углу!»?
Будь она рядом — я бы дал ей подзатыльник. Крикнул бы: «Убирайся! Ты — зараза!» И она бы струсила. Потому что я — храбрый.
Я шёл к скверу, где раньше толпились голуби. Сегодня — ни одного. Поднял голову и увидел: звёздочка падает. Настоящая. Ярче всех. Будто прямо ко мне.
Я знал: когда падает звезда — надо загадать желание.
Встал на колени, как мама в церкви. Закрыл глаза.
— Пусть мама вернётся. И Тёма тоже. И чтобы война исчезла навсегда.
Больше ничего не надо.