Было время, когда я в последнее верила, пока судьба не выбила из-под ног всё, что оставалось дорогим. Знаю, каково это — глотать слёзы за повседневными хлопотами, прикрываясь улыбкой, будто и нет той боли, что точит изнутри. Зовут меня Надежда Ивановна. Год назад если б кто сказал, что родная дочь выставит меня на мороз, я бы не поверила. Но жизнь бьёт неожиданно, да ещё и по самому больному.
С мужем Дмитрием мы прожили душа в душу двадцать лет. Работал он на мельнице, без жалоб, без лишнего — кормил семью. Погиб глупо: рукав ватника затянуло в жернова. Похоронила то, что осталось. Первая трещина в сердце. Осталась я с двумя детьми: сыном Ваней и дочкой Зоей. Ванюшка ушёл в армию — вернулся в цинке. Какой-то шутник в казарме с автоматом баловался. Курок нажал — и нет моего мальчика.
Горе ослепляло, да дышать было нечем. Но Зоя оставалась — моя младшая, моя отрада. Ради неё и жила. Окончила школу умницей, красавицей, мечтала о будущем. Когда появился у неё ухажёр — сынок местного лавочника, подумала: авось, хоть ей счастье выпадет.
Сыграли свадьбу наспех. Зоя хотела «как у дворян» — карета, платье с фижмами, ресторан в губернском. Я из кожи вон: заняла у соседей, сережки бабушкины продала, копейку последнюю отдала. Ради неё. Родители жениха — люди чопорные, смотрели на меня, как на дворовую. Но смолчала — не портить же праздник.
После свадьбы приходят: «Мама, сама говорила, что в городе жить негде. Продавай избу, купим нам с мужем хоромы». Сначала не вникла. Но Зоя упрашивала, слезами обливаясь: «Всю жизнь буду благодарна!» Уговорили. Продала избу, купили им светёлку в два окна, а сама подались в глухомань — в ветхую баньку тётки Марфы, что еле держалась.
Жилось там тяжко. Однажды собралась в город — на погост к Дмитрию с Ванюшкой. Зою не дозвонилась. Решила без спроса нагрянуть. Постучала. Открыл зять. Без радости. Впустил через силу. Дочь обрадовалась, но муж тут же ей глаза отвел. Посадили меня в сенях, накормили вполголода, а потом Зоя и говорит: «Мама, прости, но ночевать тебе здесь нельзя. Такси вызову». Смотрела я на неё и не верила — это ли моя кровинушка, для которой я последнюю рубаху сняла?
От такси отказалась. На дворе стужа, повозки не ходят. Переночевала под крыльцом на лавке. Да и ладно — хоть на могилках побывала.
Вернулась домой и зареклась: первой не приходить. Пусть сама вспомнит.
Прошла зима. Как-то скрипнула калитка. На пороге — Зоя, с пузом, узелком в руках и глазами потухшими. Рыдает. Зять выгнал. Ту самую, ради которой я без угла осталась. Спросила: «А светёлка?» — «На него записана. Да ещё и тёща его бумаги подмахнула про ремонт. Мам, у меня ничего нет…»
Поехала к сватам. А те мне бумагами тычут: мол, жильё — общее, а про мои деньги — забыли. Попросила хоть грош вернуть — засмеялись. Говорят, ремонт дороже вышел.
В суд подала. Да только закон не на стороне матерей, что верят на слово. Отказали. Всё чисто по бумагам, да не по-божьи.
Зоя со мной осталась. Плачет, стыдится. А я гляжу на неё — и всё та же материнская любовь. Обняла, по голове погладила: «Ты дочь моя. Пока дышу — не оставлю».
Может, зять совесть заимел. После рождения внучки переслал сто тысяч целковых. Без объяснений. Деньги кстати — зима лютовала. Зоя уговаривает в городе угол купить. Говорю, подумаю. А сама гляжу в окно — туда, где два холмика под берёзами. Шепчу: «Простите, не уберегла. Но я с ней… пока ноги носят».