Всё! Хватит! Надежда швырнула тряпку в раковину, брызги разлетелись по кухне. Больше не могу! Слышишь, Василий? Не могу!
Муж оторвался от газеты, брови нахмурил.
Опять нервы? Попей пустырника.
Пустырника попей! передразнила его Надежда, упёрла руки в боки. Тридцать лет одно и то же! «Попей пустырника, Надя. Не ори, Надя. Где ужин, Надя?» Я что, по-твоему, домработница?
Василий газету сложил, вздохнул. Бабы на пенсии совсем с катушек съезжают, подумал он. Делать нечего вот и выдумывают.
Надежда Семёновна, произнёс он важно, в чём дело-то? Объясни толком.
В чём дело? она засмеялась, но смех вышел горький. Да ни в чём, Васенька. Просто я, наконец, кое-что поняла. Поздно, но поняла.
Надежда вытерла руки об фартук, сняла его, аккуратно повесила. Движения были обдуманными. Василий насторожился так жена вела себя, когда решала что-то серьёзное.
Садись, сказала она. Поговорим.
О чём? он попытался вернуться к газете. Может, чаю нальём? Ты же щи варила на ужин…
Щи, повторила Надежда, головой покачала. Конечно, щи. А знаешь, Вася, когда я в последний раз делала что-то для себя? Не для тебя, не для детей, не для внуков. Для себя одной?
Василий растерялся. Такие вопросы всегда ставили его в тупик. Какое «для себя», когда семья, дом, обязанности?
Не понимаю, о чём ты.
Не понимаешь, кивнула Надежда. Вот именно. И никогда не понимал. Помнишь, как мы познакомились?
На танцах в ДК, автоматически ответил он.
Да. Мне было девятнадцать. Я в пединститут хотела, на филфак. Помнишь?
Василий смутно припомнил что-то такое, но тогда это казалось ему девичьими блажами. Зачем жене образование, если муж кормилец?
Ну помню. И что?
А то, что я не поступила. Потому что ты сказал: «На кой тебе учёба, когда мы поженимся? Дети пойдут, хозяйство вести». И я послушалась. Первая причина.
Надежда подошла к окну, посмотрела во двор, где соседские ребятишки в футбол гоняли. Такой же солнечный день был тогда, когда она впервые подумала, что жизнь проходит мимо.
Потом Наташа родилась, продолжила она, не оборачиваясь. Я на работу хотела, когда ей годик исполнился. В библиотеку. Книги всегда любила. А ты: «Чё за бред? Ребёнка на кого оставишь? Сиди дома, материнством занимайся».
Ну и правильно сказал! возмутился Василий. Ребёнок без матери сирота!
Правильно, согласилась Надежда. Вторая причина. Потом Серёжа родился. Потом твоя мать к нам переехала, помнишь? Больная была. И кто за ней ухаживал? Кто стирал, лекарства покупал, по врачам таскал?
Ты. Но мужик на работе…
Нормально. Третья причина. Надежда повернулась, посмотрела на мужа будто впервые. А когда я болела? Помнишь, воспаление лёгких было?
Василий почесал затылок. Смутно припоминал, жена действительно слегла, но у него тогда аврал на работе был…
Помню, конечно.
Кто за мной ухаживал, когда под сорок температура? Кто врача вызывал? Кто лекарства приносил?
Молчание затянулось. Василий вспомнил: заглядывал иногда в спальню, спрашивал, как дела, и шёл к телевизору. Жена сама как-то справлялась.
Я сама, ответила за него Надежда. Сама в аптеку еле доползла, сама врача вызвала. А ты даже чашку чая не принёс. Четвёртая причина.
Она села напротив мужа, руки сложила на коленях. Василий вдруг заметил, что жена похудела. И седины прибавилось. Когда это успело случиться?
Дальше что? спросил он тише.
Дальше внуки пошли. Наташина Алёнка, Серёжин Ванька. И к кому их таскали, когда родители на работе? Ко мне. Кто уроки проверял, кормил, в школу водил?
Ну… бабушки на то и есть.
Бабушки. А дедушки где? Надежда усмехнулась. А дедушки в гараже с мужиками сидят. Или на рыбалке. Или перед телевизором валяются. Потому что «я, мол, всю жизнь пахал, теперь отдыхаю». Пятая причина.
Василий заёрзал на стуле. Разговор принимал скверный оборот.
Надь, может, хватит? К чему ты клонишь?
Ни к чему не клоню. Просто объясняю. Она достала из холодильника банку компота. Хочешь?
Хочу.
Надежда налила компот в стаканы, поставила один перед мужем.
Шестая причина проста. Ты меня не видишь, Вася. Вообще. Вот я стою перед тобой, а ты сквозь меня смотришь. Не знаешь, какое платье я люблю, не помнишь мой день рождения без напоминания. Тебе неинтересно, о чём я думаю, что читаю, чего боюсь. Я для тебя часть обстановки. Удобная и незаметная.
Да что ты несёшь? Мы же тридцать лет вместе…
Вместе, кивнула она. Рядом. Но не вместе. Ты заметил, что я полгода хожу в драмкружок?
Василий растерялся. Какой ещё кружок? Жена всегда дома была…
Не заметил, честно признался он.
Вот именно. А я хожу. По средам. И знаешь что? Там есть люди, которые меня слышат. Которым интересно моё мнение. Которые зовут меня по имени. Не «мама», не «бабушка», не «жена». А Надежда.
Она допила компот, поставила стакан.
И седьмая причина, Вася. Я устала быть несчастной. Просто смертельно устала. Каждое утро просыпаюсь и думаю: опять этот день, опять эта жизнь. Опять варить, стирать, убирать. Опять твоё недовольное лицо, если обед не вовремя. Опять молчание за столом. Опять одиночество в собственном доме.
Василий почувствовал, как сжалось внутри. Неужели всё так плохо? Он же не тиран, обычный мужик. Работал честно, семью кормил, не пил, не гулял…
Надежда, ну не драматизируй. Живём же нормально. Дом, дети, внуки…
Нормально, повторила она. В этом и беда, Вася. Нормально это когда ничего не чувствуешь. НиВасилий молча посмотрел ей вслед, потом медленно подошёл к телефону и набрал номер дочери, вдруг осознав, что хочет, чтобы Надежда вернулась, но уже совсем другой счастливой и свободной.