Если бы знать, что всё так обернётся…
Автобус подёргивался на ухабах, водитель не стеснялся в выражениях, объезжая размытые весенние лужи, иногда даже выезжая на встречную. Народу в салоне было мало — будний день.
Артём смотрел в окно на грязный, осевший снег. Ещё чуть-чуть — и его не останется, а там и до лета рукой подать. На очередной яме автобус подбросило, и водитель снова выругался.
— Колёса отлетят, черти!
Наконец показалась ограда кладбища, за ней темнели ряды памятников.
Каждый раз, приезжая сюда, Артём ощущал давящую тяжесть — будто сама жизнь напоминала ему о неотвратимости конца. Думать, что однажды и он окажется здесь, не хотелось. Приходил не по зову сердца, а по долгу. Так положено — навещать родных в определённые дни. Ему стало стыдно за свои мысли, и он тяжело вздохнул.
Автобус остановился у ворот. Пассажиры вышли, размяв затекшие ноги. Люди сразу потянулись к лоткам с искусственными цветами вдоль забора. Артём медленно прошёл мимо, высматривая живые. Пестрые пластиковые лепестки резали глаза. В конце ряда сидела женщина с ведром красных гвоздик.
Купив четыре цветка, он зашёл на кладбище. Дорожки утопали в лужах. Старался обходить, но и под рыхлым снегом у края хлюпала вода. Зря надел старые зимние ботинки.
Дойдя почти до опушки, свернул налево. Могилу жены нашёл сразу — по кресту. «Надо ставить памятник… Или подождать? Сын потом сразу на двоих сделает?» Временных крестов вокруг уже не было. Взглянул на ряды могил — сколько новых появилось с осени…
Перешагнул оградку, встал в подтаявший снег, притоптал его. Почувствовал, что ноги промокли.
— Здравствуй, Таня.
С выцветшего фото в рамке улыбалась жена. Он любил этот снимок. Запомнил её именно такой, хотя здесь ей всего тридцать пять.
Вспомнил тот день рождения. Сбегал утром за цветами, а когда вернулся, Таня уже нарядилась в новое платье. Он подарил ей золотые серьги. Она тут же надела их и засмеялась. Он успел сфотографировать этот момент. Будто вчера было…
— С днём рождения. Тебе бы сегодня пятьдесят пять. — Артём прикинул, куда поставить гвоздики.
Вся могила была утыкана искусственными цветами — яркими, невыгоревшими, будто их принесли только вчера.
Он наклонился, вытащил из снега жёлтый пластиковый цветок у креста и воткнул его в снег у ног. На освободившееся место положил гвоздики. Земля замёрзшая, хрупкими стеблями не проткнуть, но они хотя бы живые.
— Скучаю. Но часто приезжать не могу. Прости и не сердись. Я заслужил лежать здесь, а не ты. Но жизнь распорядилась иначе…
Он говорил долго, рассказывал новости, пока ноги не онемели от холода. Время от времени карканье ворон нарушало тишину, и от этого становилось ещё тоскливее.
— Пойду, Танюша. Надел старые ботинки — промочил ноги. Теперь некому ругать. Приеду после Пасхи, когда сухо будет. Тогда и могилу поправлю, новое фото принесу — такое же. Слишком ты здесь красивая. Прости меня за всё. — Он вздохнул, перешагнул оградку и, не оглядываясь, зашагал к выходу.
На остановке уже ждали автобуса несколько человек. Когда наконец сел в салон, пальцы ног почти не чувствовал.
Дома снял мокрую обувь, поставил чайник, выпил два стакана чая с мёдом. Надел сухие носки, включил телевизор и лёг на диван. Шёл какой-то фильм. От чая разморило, потянуло в сон…
***
Катя пришла на стройку после училища. Молодая, глазастая, с веснушками на носу и улыбкой, как первый луч солнца после дождя. Артём не мог отвести от неё взгляд. У него же жена, сын в третьем классе, но эта девчонка будто гипнотизировала.
Как-то перед Новым годом они столкнулись на остановке. Катя куталась в воротник пальто, в её глазах отражались огни фонарей. Артём украдкой поглядывал на неё. Когда подошёл автобус, протиснулся следом за ней, сел рядом.
— Катя, здравствуй. Домой?
— Да. А ты?
— И я. — Он помолчал. — Ёлку уже нарядили?
— Нет. Отец всегда живую покупал. Лежит на балконе, а тридцатого все вместе украшали. И запах… Сразу праздник чувствуешь.
— Сегодня как раз тридцатое. У тебя на балконе ёлка? — спросил Артём.
Катя рассмеялась.
— Родители далеко, а у меня искусственная. Сейчас приду, соберу, повешу конфеты, как мама раньше делала. Потом чай пить буду.
Он живо представил её у ёлки, румяную, тянущуюся к верхним веткам…
— Можно я с тобой? — вдруг вырвалось у него.
— Зачем?
— Помогу ёлку нарядить. Чай попьём. — Он сам удивился своей наглости.
Катя молча посмотрела на него, потом просто кивнула.
Они собирали ёлку, смеялись, толкались. Будто знали друг друга сто лет. Потом пили чай… А уходить не хотелось.
В новогоднюю ночь он снова пришёл к ней. Уже не помнил, что наврал жене. Вернее, помнил — и как Таня посмотрела на него тогда, будто всё поняла. Но остановиться не мог.
Так и стал приходить. Катя не задавала вопросов, но иногда в её глазах мелькала тоска. Ту же тоску он видел у Тани.
Однажды Артём шёл домой, решив во всём признаться. Не мог больше врать. Пусть Таня кричит, плачет — лишь бы не запретила видеться с сыном.
Но дома жена встретила его со слезами — его мать попала в больницу.
Потом пришлось забрать её к себе. Таня согласилась, хотя уход легёл на её плечи. Сиделку выгнали — застали пьяной. Таня уволилась с работы, чтобы ухаживать сама.
Артём пришёл к Кате прощаться. Говорил, что не хочет ломать ей жизнь, что жена не бросит мать…
В прихожей она прижалась к нему. Долго стояли так. Потом она оттолкнула его.
Шёл домой и ненавидел себя. На работе они с Катей лишь кивали друг другу. А потом он увидел, как её провожал практикант в очках. Сердце сжалось от ревности.
Через годСпустя годы, стоя у могилы жены, он вдруг осознал, что всю жизнь бежал от себя самого, но теперь бежать уже некуда — только вперёд, сквозь тишину и одиночество, пока хватит сил.