По пути
Маша всегда была самостоятельной и послушной девочкой. Родители пропадали на работе, а она после школы разогревала борщ, ела и делала уроки. Или варила пельмени — запросто. Так с первого класса.
В одиннадцатом к ним в школу пришли студенты на практику. Историю вёл высокий, серьёзный Артём Викторович, в очках и строгом костюме. Парни прозвали его «ботаном», хихикали на уроках, но к концу слушали, разинув рты. Он рассказывал историю так, как никто до него: заставлял думать, спорить, представлять, как всё могло бы сложиться иначе.
У пацанов горели глаза. Впервые им дали возможность менять ход истории — пусть и в теории. Артём Викторович охлаждал их горячие головы, если те слишком увлекались переустройством мира. Уроки истории ждали, как праздника.
А Маша не сводила с Артёма Викторовича влюблённых глаз. Стала читать книги по истории, чтобы блеснуть на обсуждениях. Однажды осмелилась высказать своё мнение. Учитель похвалил:
— Если бы реформа пошла твоим путём, мы жили бы в другом обществе. Но тогда это было почти невозможно.
Он многозначительно добавил:
— Историю не переписать. Разве что учебник, сделав акцент на нужных событиях.
Практика закончилась, и Маша тут же потеряла интерес к истории. Однажды, возвращаясь из школы, она столкнулась с Артёмом Викторовичем.
— Здравствуй, Маша, — кивнул он.
Он помнил её имя! Сердце ёкнуло от радости.
— Вы в школу? Уроки уже кончились, — смутилась она.
— Нет, я хотел встретить тебя.
Маша покраснела, глаза округлились.
— Ты домой? Провожу.
Они шли, и он расспрашивал про школу, друзей, планы на поступление.
— Не на истфак? Мне казалось, тебя история увлекла. У меня, кстати, есть интересные книги — могу дать почитать.
Маша замерла. Он зовёт её к себе? Не Лену Соколову, первую красавицу класса, а её, Машу Громову, «Громыку», как ласково называл её отец. Она боялась поднять на него глаза.
— Спасибо, но я поступаю на экономический… — пробормотала. — А книги бы почитала.
— Хорошо. В следующий раз принесу на выбор, если не против.
«Следующий раз?» Сердце бешено стучало.
— А он будет, этот «следующий раз»? — вырвалось у неё, и щёки вспыхнули.
— Конечно. Если захочешь, — улыбнулся Артём Викторович.
Улыбка сделала его молодым. Маша вдруг поняла: он не намного старше. Она впервые видела его улыбку.
— Зови меня просто Артём. Мы же не в школе. Твой дом?
Маша кивнула, слов застрявший комок в горле не пускал. Он попрощался.
— Артём, а когда… вы придёте снова? — осмелилась она.
Он достал телефон.
— Назови номер, позвоню.
Но он не позвонил — написал через пару дней. Виделись ещё несколько раз, потом начались экзамены: у Маши — школьные, у Артёма — в институте. Встретились уже после выпускного. Всё это время Маша скрывала встречи с Артёмом. А потом не выдержала — рассказала подругам. Те аж позеленели от зависти. У кого из них был взрослый парень?
Маша поступила в университет и продолжала встречаться с Артёмом. Вскоре мама прознала и забеспокоилась — велела познакомить с «этим другом». Родителям Артём понравился: серьёзный, без вредных привычек, да ещё и учитель. Мама успокоилась, а Маша летала на крыльях любви.
На третьем курсе они расписались. С детьми решили подождать. Артём любил порядок: банки на полках — ровной линией, книги — стопкой, полотенце — строго по разметке. Мягко просил Машу не разбрасывать вещи. Та сначала смеялась, но скоро стала делать так же — лишь бы угодить.
Однажды Артём зашёл в ванную после Маши и тут же позвал:
— Маша, я просил вытирать воду после душа, — сквозь зубы сказал он.
На полу блестели три капли.
— Ладно, в следующий раз вытру, — пожала плечами она. — Ты же сам сейчас будешь мыться.
— Не в следующий раз. Сейчас. Где швабра?
Он стоял без очков, серые глаза сверлили её. Очки он носил не для зрения — чтобы выглядеть солиднее.
— Ты серьёзно? Они же сами высохнут.
Но он не шутил. Взгляд стал ледяным. Маше захотелось сжаться в комок. Она взяла швабру.
— И полотенце повесь, — ткнул он пальцем в мокрую тряпку на краю ванны.
— Я собиралась, но ты отвлёк… — оправдывалась Маша.
Под его взглядом она развесила полотенце, тщательно расправила складки. Выйдя из ванной, Маша горела от стыда. Муж отчитывал её, как двоечницу, тыкал носом, как щенка.
Артём требовал, чтобы тарелки в сушилке стояли по размеру, бельё в шкафу — стопками…
Теперь, уходя с кухни, Маша оглядывала её и поправляла посуду. Если забывала — Артём тут же указывал на «косяк». Он запрещал днём объятия и поцелуи, отстраняясь холёной рукой.
Маша вдруг поняла: она его не знает. И не любит. Ей нравилось, что за ней ухаживал взрослый учитель, а не сверстник. Нравилось, что подружки завидуют. Это она и приняла за любовь. Шоком стало узнать, что Артём ходит на маникюр и полирует ногти. Разве мужчина должен так возиться с собой?
Она устала жить по линейке. Всё чаще думала: если так продолжится, она сойдёт с ума. Уже собиралась поговорить, как узнала, что беременна. Обрадовалась так, что всё остальное стало неважным. Ей почти тридцать, а детей ещё нет.
Она надеялась: теперь он изменится. Да и сама привыкла к порядку. Но стало хуже. Артём, как маньяк, следил за её режимом, диетой. Найдя в мусоре коробку от пиццы, обвинил: «Ты травишь нашего ребёнка!» Теперь, если хотела «запрещёнки», Маша ела в кафе или на улице.
С малышом поддерживать порядок было нереально. Артём не кричал — тыкал пальцем в разбросанные ползунки, бардак на столе, грязную посуду. Даже в его отсутствие Маша не могла расслабиться. Как только Тёма засыпал, она бросалась убирать, дрожа от мысли: «Вернётся — увидит».
Мама хвалиИ однажды, когда Артём снова попросил её «выравнивать зубную пасту в тюбике», Маша рассмеялась, собрала вещи, взяла Тёму за руку и вышла из дома — навстречу новой жизни, где можно было оставлять мокрые полотенца на полу и есть пиццу прямо из коробки.