Это всё твоя вина, что у тебя ни гроша за душой. Никто тебя не тащил под венец и не заставлял плодить детей, — бросила мне мать в лицо, когда я пришла за помощью.
В двадцать лет я вышла замуж за Виктора. Мы ютились в однокомнатной клетушке на окраине Нижнего Новгорода. Оба работали: он — на заводе, я — в аптеке. Жили скромно, но хватало. Грезили о своей квартирке, и тогда мир казался полным возможностей.
Потом родился Степан. Через два года — Артём. Я ушла в декрет, Виктор стал брать ночные смены. Но даже с его переработками денег таяли, как снег в апреле. Всё съедали подгузники, смеси, врачи, коммуналка и, конечно, аренда. Только за жильё мы отдавали половину его зарплаты.
Я смотрела на спящих малышей и каждое утро просыпалась с одним вопросом: а если Виктор сорвёт спину? А если хозяин внезапно выгонит нас? Что тогда?
Мама жила одна в двушке в центре. Бабушка — тоже. И обе — с пустым залом. Мне не дворец был нужен, думала я. Хотя бы временно. Пока дети не подрастут. Пока не встанем на ноги.
Я предложила маме переехать к бабушке: пусть живут вместе, а мы займём её квартиру. Места хватило бы — всего-то мы с Виктором да двое детей. Но мама даже слушать не стала.
— С ней? — фыркнула она. — Ты совсем с катушек? Я ещё не старуха, чтобы в четырёх стенах киснуть. А с ней — только нервы тратить. Живите, где хотите, но меня не трогайте.
Я промолчала. Позвонила отцу. Он давно жил с новой женой в четырёхкомнатной квартире, и я надеялась, что он возьмёт бабушку к себе. Ведь она — его мать. Но он тоже отказался. Сказал, у него свои дети от второго брака, и «квадратные метры на вес золота».
В отчаянии я снова позвонила маме. Рыдала. Умоляла хотя бы на время пустить нас. И тогда она выдала:
— Сама виновата. Небось, думала, замуж — как в кино: розовые сопли да шоколад. Захотела играть во взрослую жизнь — теперь расхлёбывай.
Меня будто обухом по голове. Сидела на кухне, сжимая телефон, а внутри всё рушилось, как карточный домик. Это говорила мне мать. Человек, который должен был быть опорой. Я не просила золотых гор — просто крышу, просто каплю участия.
На следующий день мы с Виктором решали, что делать. Единственная, кто откликнулась, — его мать, Галина Ивановна. Живёт в деревне под Дзержинском, в старом доме. Говорит, место есть, и детям будет простор. Обещала помогать, пока мы работаем.
Но страшно. Это не город. Там нет больницы, только фельдшерский пункт. Нет школы — придётся возить в райцентр. Нет даже нормального автобуса. Боюсь, переедем — и навсегда. Что дети вырастут без перспектив. Что я сама превращусь в затворницу, отрезанную от мира.
Но выбора нет. Мать отвернулась. Бабушка слишком слаба. Отец нас чужими считает. И я стою перед выбором: шагнуть в пустоту — или принять чужую, но честную руку.
Самое горькое? Не бедность. Не усталость. А то, что самые близкие по крови стали дальше чужих. И страшно не за себя. За сыновей. Чтобы они никогда не поняли, каково это — быть лишними для собственной семьи.