Я знаю, что они мои, пробормотал он, не поднимая глаз. Но не могу понять, почему не чувствую родства.
Гляди, какая красавица! воскликнула я, прижимая к груди тёплый комочек только что родившейся дочери. Анечка лежала в мягком одеяле, свернувшись калачиком, и тихо сопела. Я не могла оторвать от неё взгляда. В тот момент весь мир для меня сузился до одного личика, одного дыхания, одной мысли: «Она наша. Теперь мы семья».
Рядом стоял Дима. Он смотрел на ребёнка, но в его глазах читалась не только нежность что-то неуловимое, почти испуганное. Он протянул руку, осторожно коснулся пальцем щёчки малышки.
Вылитая ты, прошептал он. Но в голосе не было того восторга, которого я ждала. Не было той радости, которая должна была переполнять. Тогда я не придала этому значения. Ну, похожа и что? Главное, что дочка здорова, что мы теперь мама и папа.
Годы шли, и когда родилась вторая, Настенька, я наконец увидела то, что раньше не хотела замечать. Девочки были поразительно похожи. Их тёмные глаза, прямой носик, густые брови всё это словно сошло с фотографий моего отца. Ни одной черты Димы в них не было. Ни его светлых волос, ни веснушек, ни той улыбки, что так украшала его лицо. И это стало проблемой. Тяжёлой и болезненной.
Я сидела на кухне, бесцедно помешивая остывший чай. За спиной слышалось ровное дыхание спящих девочек, а передо мной, с каменным лицом, сидела свекровь Галина Петровна. Она «просто зашла», как любила говорить. Но я знала: у неё не бывает «просто». Особенно в последнее время, когда между нами повисли недомолвки и холод.
Оля, начала она, подбирая слова, будто ступала по тонкому льду, девочки, конечно, хороши. Но ты уверена, что они от Димы? Уж больно в деда твоего. Как две капли.
Ложка звякнула о блюдце. Я застыла. Эти слова я слышала и раньше в шутках, в перешёптываниях. Но от неё, от женщины, которая называла меня «доченькой», это прозвучало как пощёчина.
Галина Петровна, что вы говорите? голос мой дрожал. Конечно, они от Димы! Вы же всё видели! Мы столько ждали, я рожала, он забирал их из роддома! Как можно сомневаться?
Она лишь пожала плечами мол, мало ли что бывает. И в этом жесте читалось: «Сомнение имеет право на жизнь». Во мне клокотала обида, но ещё сильнее была тревога. Потому что самое страшное не её слова. Самое страшное то, что муж сам отдалялся от детей.
Дима, ты опять не забрал Аню из сада? спросила я, когда он вернулся затемно. Аня уже спала, Настя дремала на диване. А я, вымотанная после смены, домашних хлопот и вечных переживаний, еле стояла на ногах.
Забыл, прости, он бросил куртку на стул, даже не глядя в мою сторону. Дела.
У тебя всегда дела, не выдержала я. Когда ты в последний раз играл с Настей? Читал ли Ане сказку?
Он молчал. Долго. А потом выдавил:
Не тянет меня к ним, Оль. Не знаю почему. Они будто чужие. Стараюсь, но не чувствую.
Слёзы подступили к горлу. Как можно так говорить о своих детях? О тех, кого он сам когда-то ждал? Но я поняла он говорит искренне. Он мечтал о дочке, похожей на него. Хотел видеть в ней свои черты. А получил двух девочек копию моего отца.
Я рылась в интернете, читала про гены, про то, как иногда дети больше напоминают дедов, чем родителей. У моего отца сильная кровь тёмные глаза, густые брови. Девочки взяли его. Но как объяснить это Диме и его родне, если они уже решили иначе?
Предложила тест ДНК. Не потому, что сомневалась, а чтобы закрыть вопрос. Но он отказался.
Верю, что они мои, сказал он, глядя в пол. Просто не чувствую связи.
А ты пробовал? голос мой сорвался. Быть с ними, играть, разговаривать? Или ждёшь, что они сами в тебя влюбятся?
Он молчал. А в этом молчании рушилась наша семья.
Ещё хуже было с его роднёй. Свекровь и сестра вели себя так, будто Аня и Настя не их кровиночки. Приходили редко, а если приходили только обсуждали, как девочки «не в Диму». Однажды сестра, смеясь, бросила:
Оль, ты точно не от деда их родила? и захихикала.
Я не выдержала:
Хватит. Это мои дети, и они от твоего брата. Не нравится не приходи.
Она обиделась. Но что мне оставалось? Я тянула двоих одна, пока Дима «не чувствовал связи», а его родня только раскалывала семью дальше.
Однажды вечером, когда девочки уснули, я решила поговорить. Понимала: так дальше нельзя. Либо мы справимся, либо всё рухнет.
Дима, начала я тихо, я знаю, что тебе больно. Я тоже мечтала, чтобы дети были похожи на тебя. Но это наши девочки. Они не виноваты. И я не виновата. Мне больно смотреть, как ты от них отворачиваешься.
Он долго молчал, потом вздохнул:
Я сам себя ненавижу. Но когда смотрю на них вижу твоего отца. И чувствую себя лишним.
Я взяла его за руку:
Ты не лишний. Ты их папа. Они любят тебя, даже если ты этого не видишь. Аня спрашивает, почему ты с ней не играешь. Настя тянется к тебе, а ты отстраняешься. Они всё чувствуют.
Он опустил голову. Видно было, как ему тяжело. Тогда я предложила:
Давай начнём с малого. Просто будь с ними. Не думай, на кого они похожи. Они твои.
Прошло несколько месяцев. Дима менялся. Медленно, неидеально, но старался. Забирал Аню из сада, учил Настю лепить из пластилина, читал им перед сном. Девочки потянулись к нему. Аня теперь хвастается в саду: «Папа сделал мне домик из кубиков!». Настя, которая раньше плакала, если я оставляла её с ним, теперь бежит к нему с криком: «Папа!».
С роднёй было сложнее. Свекровь всё ещё язвит, но я научилась не реагировать. Не могу заставить их любить моих детей но могу оградить семью от их слов.
Тест мы так и не сделали. Дима сказал