Пятница, 12 марта, Москва
Стоял у кухонного окна, грызя черствеющий хлеб с маслом и глядя в мокрый двор. Утро выдалось серым, дождливым подстать моему настроению последние недели. За стеклом мелькнула знакомая фигура: Анна Семеновна брела к подъезду, сгибаясь под тяжестью сумок.
«Мама, соседка твоя вновь с авоськами одна тащится, крикнул я в комнату, где Людмила Федоровна сидела над старым журналом. Может, помочь?»
«Какая она мне соседка? буркнула она, не поднимая глаз. Чужая бабка. Сын у нее есть, пусть и помогает».
Я поморщился, смолчав. Людмила Федоровна в последние дни стала колючей, как дикобраз. А ведь раньше первой спешила помочь, если кому в доме туго приходилось.
«Сын-то ее в Германии, ты знаешь, тихо сказал я, натягивая куртку. Схожу в лавку, заодно сумки ей подниму».
«Иди, иди, святой наш человек, проворчала она. Всех пригреешь, а про меня позабудешь».
Я замер у порога, оглянувшись на женщину, звавшуюся матерью моей все сорок лет. Худая, седая, с волосами в тугом узле, Людмила Федоровна в кресле казалась крошечной. Морщины на лице углубились, руки заметно дрожали, перелистывая страницы.
«Тебе что принести?» спросил я мягко.
«Не надо ничего. Ступай, раз собрался».
На лестнице столкнулся с Анной Семеновной. Она, тяжело дыша, отдувалась на площадке.
«Анна Семеновна, давайте помогу», предложил я, взяв у нее одну сумку.
«Ох, спасибо, касатик! облегченно выдохнула соседка. Что-то последние дни силы не те. Годы, видать».
Не спеша поднимались, отдыхая меж пролетов.
«А Людмила ваша Федоровна как? осторожно осведомилась Анна Семеновна. Что-то давненько не видать ее».
«Да как-то, по-всякому, уклончиво ответил я. То полегче, то потяжелее».
«Понимаю, понимаю. Сестра моя тоже» Анна Семеновна замолчала, но я догадался, о чем.
Донес сумки до ее двери, вернулся. Людмила Федоровна сидела в том же кресле, но журнал отложила. Смотнула в одну точку, словно что-то высматривая.
«Мама, может, чаю согрею?» предложил я, скидывая куртку.
«Мама повторила она, и в голосе прозвучала новая нота. Мамой ты меня зовешь».
Я замер. В тоне было что-то такое…
«Ну да, мама. А как же иначе?»
«А ведь не мать я тебе, тихо молвила Людмила Федоровна, обернувшись. Не родня я тебе».
Внутри все сжалось. Вот оно. Чего боялся я месяцами. Отчего взгляд отводил, глядя на ее порой недоуменный взор.
«Что ты говоришь, мам?» Я присел рядом, взял ее руку. «Ты мне мать. Самая настоящая».
«Нет, упрямо замотала головой Людмила Федоровна. Помню я теперь. Все помню. Не ты мне сын. Ты чужой».
Комом встало в горле. Знать-то знал. Врачи говорили, болезнь будет брать свое, память изменять. Но не думал, что вспомнит она как раз это.
«Мама, послушай, начал я, голос стараясь держать ровным. Правда твоя. Не ты меня родила. Но воспитала. Любила. Мама ты мне и есть».
«Воспитала Людмила Федоровна нахмурилась, будто силясь память прорвать. Да, воспитала. Привезли тебя махонького таким. Все лил слезы, есть не хотел».
«Так, мам. Три мне было».
«Три повторила она. А настоящая твоя мать где она?»
Я зажмурился. Этого разговора избегал всю жизнь. Людмила Федоровна никогда не говорила подробности, я не допытывался. Хватало того, что была мать, что любила.
«Не ведаю, мам. Не рассказывала ты».
«Не рассказывала задумалась она. А может, и к лучшему. Правда горькая».
Я ждал, не смея пошевелиться. Людмила Федоровна долго молчала, потом вдруг заговорила:
«Подруга моя была. Мать твоя. Галиной звали. В техникуме вместе учились, потом на заводе одном стояли. Краса такая, веселуха. Мужики за ней так и вились, как мотыльки на огонь».
Я ловил каждое слово. Впервые за сорок лет услышал о матери родной.
«Рано выскочила замуж, родила тебя. Мужик же подлецом оказался. Пиво дул, руки распускал. Она ушла, а куда с малым идти? По углам квартировала. Потом другой подвернулся, звал замуж, да вот детей не хоте
Следующим серым утром, когда каплитали по подоконнику, я уже разливала мятный чай и подавала его маме, сидящей у стола на кухне, где воздух еще был пропитан теплом вчерашней гречневой каши, как вдруг она тихо взяла мою руку своими дрожащими пальцами, улыбнулась своей забывчивой, но такой родной улыбкой и проговорила: «Спасибо тебе дочка», и в этих трех словах, будто в глубоком старом колодце, на самом дне, где скрыт чистый родник, отозвалось все и сорок лет немудреной жизни рядом, и боль утрат, и простое, как хлеб, счастье быть нужной, и я поняла, что самое крепкое не стальные канаты, а эта тонкая, почти невидимая ниточка понимания, тянущаяся сквозь туман забытья, изо дня в день, пока бьётся сердце.