— Слушай, сынок… — еле слышно прошептала мать.
Каждое слово давалось ей с великим трудом. Болезнь, словно ненасытная тень, медленно забирала её силы. Лежала она на кровати, худая, почти что прозрачная, и Фёдор с трудом узнавал в этой хрупкой женщине свою мать. Бывало, какая крепкая была – высокая, с голосом звонким, да с ладонями тёплыми. А теперь…
— Сынок, не оставь Аграфену… Она ж наша кровь, пусть и не такая, как люди. Береги её… Обещай… — внезапно схватила она его руку с силой неожиданной. Откуда только взялась?
Фёдор поморщился. Взгляд его сам собой скользнул к сестре, к Аграфене, что сидела в углу их мазанки в Рязани. Уже за сорок ей, а всё с тряпичной куколкой возится, мурлычет что-то себе под нос. Улыбается, словно и не чует, что мать на смертном одре лежит.
У самого Фёдора жизнь ладилась: артель плотницкая, тарантас с лихой тройкой, да изба крепкая на берегу Оки. Только места для Груни в том доме не находилось. Ребятишки её дичились, а жена, Акулина, и вовсе звала «блаженной». Хотя Аграфена тише воды была, ниже травы – никого не трогала.
— Да как же… семья у меня… а Груня-то… — забормотал Фёдор, пытаясь вырвать руку из цепких, но таких слабых пальцев.
— Дом отцовский тебе достанется… А для Груни я светёлку в три окошка припасла. Всё по закону.
— Да откуда?! — переглянулись Фёдор с женой, ошалевшие. Даже в лице переменились.
— Ухаживала за старушкой учительницей… Носила ей щи да сбитень. Добрая была. Не думала, что мне светёлку свою оставит. На Груню записала, чтоб крыша над головой была. Ты ж… приглядывай, молю… Потом светёлка детям твоим достанется… Кто знает, сколько она…
Попрощались с матерью. В ту же ночь её не стало.
Аграфена, кажись, и не поняла, что сиротой осталась. Фёдор её к себе забрал да за ремонт в светёлке той взялся.
— На что Груне три горницы? Пусть у нас живёт. А туда жильцов подыщем, — с жаром толковал он жене.
Акулина сперва не перечила. Аграфена хлопот не доставляла: целый день с куклами играет да вещички в сундуке перебирает, всё улыбается. Но «не от мира сего» пугало. «Нынче тиха, а завтра что выкинет?» — шептала Акулина мужу.
«Потерпи малость», — упрашивал Фёдор. Да только спустя полгода после материной смерти он, через знакомого подьячего, и отцовский дом, и Грунину светёлку на себя переписал. Аграфену же уговорил крестик поставить, не вникнув, что за бумаги.
С той поры жизнь сестры стала кромешным адом.
Пока Фёдор на работе был, Акулина над Аграфеной издевалась. Оскорбляла, запирала в чулане на целый день, даже летом на двор не выпускала. Порой вместо хлеба миску с объедками ставила, кричала до истерики. Раз ударила Груню по щеке. Та так перепугалась, что не удержалась…
— Да ты не только дурочка, но ещё и нечистоты за собой пускаешь?! Вон из моего дома, глаИ лишь когда сам Фёдор слег, прикованный к постели, а Акулина с любовником его же домом распоряжаться стала, понял он всю тяжесть своего греха, да поздно было — совесть навеки поселилась в его опустевшей душе.