**Дневник Варвары**
Поздно поняла свою ошибку. В кулаке сжимала результаты анализов, бумага уже промокла от пота. В коридоре женской консультации — давка, как на московском вокзале в час пик.
— Морозова Варвара Михайловна! — прокричала медсестра.
Захожу в кабинет. Врач — женщина с усталыми глазами и руками, привыкшими к бумажной работе, — берет папку, бегло просматривает листы.
— Садитесь. — Голос без эмоций. — У вас всё в норме. Обследуйте мужа.
По спине пробежал холод. Виталик? Но он же…
***
Дома свекровь, Валентина Петровна, яростно шинковала капусту для борща. Нож стучал по доске, будто она вымещала зло на невидимых врагах.
— Ну что, доченька, новости какие? — бросила, не отрываясь от работы.
— Со мной всё в порядке, — пробормотала я, снимая куртку.
— А почему тогда… — Она подняла глаза, и в них мелькнуло что-то тревожное.
— Виталию нужно обследоваться.
Нож замер. Валентина Петровна выпрямилась, как будто её ударили током.
— Что за чушь? Мой сын — здоровый мужик! Это ваши врачи ни черта не понимают! Раньше рожали без всяких анализов!
Прошла в комнату. На диване валялись носки — один синий, другой чёрный. Подобрала их машинально, бросила в корзину.
За три года брака эти носки стали символом нашего быта — непарные, разрозненные, как и наша жизнь.
Виталий вернулся поздно.
— Что за лицо, будто на похоронах? — буркнул он, плюхаясь в кресло.
— Нам нужно поговорить.
— О чём?
Протянула бумаги. Он пробежал глазами, отшвырнул на стол.
— И?
— Тебе нужно провериться.
— С чего вдруг? — Вскочил, зашагал по комнате. — Я здоров, как бык! Посмотри на меня!
Да, внешне он был крепким — широкие плечи, густые волосы. Но здоровье не всегда видно глазами.
— Виталь, ну пожалуйста…
— Хватит! — рявкнул он. — Не хочешь детей — так и скажи! Зачем эти спектакли?!
Из кухни донеслось шарканье тапочек. Валентина Петровна явно прислушивалась, дыша так громко, что её было слышно.
— Я хочу детей больше всего на свете, — тихо сказала я.
— Тогда почему их нет? Может, ты что-то скрываешь? Аборты делала, а теперь ко мне придираешься?!
Словно нож в грудь. Я отшатнулась.
— Как ты…
— А как?! Три года вместе — и ничего! А теперь врачи говорят, будто я… — Он не договорил, сжал кулаки.
Дверь распахнулась. Валентина Петровна ворвалась, как танк.
— Витя, не слушай её! Это она от безделья! Работала бы больше, а не по врачам шастала!
Я посмотрела на мужа. Он отвернулся к окну.
— Ты правда думаешь, что я…
— Не знаю, что думать, — сквозь зубы бросил он. — Знаю одно: здоровый мужик по больницам не шарится.
Валентина Петровна торжествующе кивнула.
— Правильно, сынок.
Внутри что-то оборвалось.
— Хорошо, — ровно сказала я.
На следующий день началась война. Вечно недовольная свекровь цеплялась к каждой мелочи: соль не так насыпана, кастрюля не до конца вымыта, пыль на комоде. Я молчала, стиснув зубы.
— Может, тебе вообще нечего дома делать? — ядовито бросила она за ужином. — Вместо врачей пошла бы работать.
Виталий молча жевал котлету.
— Я работаю, — напомнила я.
— Три дня в неделю — это не работа.
— При чём тут это?
— При том! Мой сын здоров, а ты его больным выставить хочешь! Дети не получаются — значит, женщина виновата! Так всегда было!
Я встала из-за стола. Ноги подкашивались.
— Что с тобой? — ухмыльнулась свекровь. — Поела — и сразу убегаешь?
— Устала.
— От чего?! Три дня в неделю — какая там усталость!
В глазах Виталия мелькнуло что-то похожее на жалость. Но он промолчал.
Ночью лежала и слушала его храп. Раньше это успокаивало — значит, близкий рядом. Теперь бесило. Как я могла не замечать, какой он упрямый?
Утром собрала вещи в старый рюкзак.
— Куда это? — Валентина Петровна стояла в дверях с чашкой.
— К бабушке.
— Надолго?
— Не знаю.
Виталий вышел из ванной, увидел рюкзак.
— Варь, это что?
— То, что видишь.
— Ты серьёзно?
— А как иначе? Ты не хочешь обследоваться, твоя мать считает меня виноватой. Зачем мне тут?
Он подошёл ближе, понизил голос:
— Не дури. Куда ты пойдёшь?
— К бабуле Дарье.
— В её крохотную хрущёвку?
— В тесноте, да не в обиде.
Валентина Петровна фыркнула:
— Правильно! Пусть идёт. Поживёт у старухи — поймёт, как тут хорошо было.
Виталий зло глянул на мать, но не стал спорить.
Я взяла рюкзак, повернулась к двери.
— Варь! — окликнул он.
Обернулась. Он стоял в прихожей — мокрый после душа, с растерянным лицом.
— Когда вернёшься?
— Когда сходишь к врачу.
Дверь захлопнулась.
Бабушка Дарья ахнула, увидев меня:
— Варюша! Что случилось?
— Поссорились с Виталием. Можно пожить у тебя?
— Конечно, родная. Только тесно…
— Ничего.
Квартирка была крохотной: кровать, стол, два стула. Но чисто, и пахло пирогами — бабуля любила печь.
— Расскажи, что стряслось, — попросила она, ставя чайник.
Я выложила всё. Бабуля покачала головой:
— Эх, милая… Мужчины — они гордые. Для них признать слабость — как смерть.
— А я должна ждать, пока он созреет?
— Нет. Правильно, что ушла. Пусть думает.
Первые дни прошли тихо. Я спала на раскладушке, помогала по хозяйству. Виталий звонил, но я не брала трубку.
Потом бабуля пожаловалась на боли в груди. «Скорая» увезла её.
— Не волнуйся, деточка, — шептала она, когда её уВитя перезвонил через месяц и сказал, что сходил к врачу, но было уже поздно — я держала на руках нашего с Денисом сына и знала, что назад дороги нет.