Вот жил я в маленькой квартирке — уютной, аккуратной, с советской мебелью, даже стенка югославская стояла, хрусталь в серванте переливался. На стене ковер, на плите чайник закопченный, а в углу холодильник «ЗИЛ» шумел. В зале радио висело — старенькое, из него «Маяк» вещал. Тепло так, с треском, с шорохом, с песнями, что давно забыты. Телевизора не было, да мне и не надо.
Прихожу с завода, радио прикручу погромче, чайник на газ ставлю. Налью кипятку в кружку, подышу паром, стою у окна — в темноту смотрю. Радио бубнит, а я на улицу гляжу. На небо синее, на звезды тусклые, на луну кривую. Молчу. С кем говорить-то? Один ведь. Так и жил, пока сосед не объявился. Серега. Серёжа. Ладный мужик.
Как-то поздно с работы вернулся — весь день у станка, спина ноет, ноги ватные. Захожу на кухню — а он тут. Серёжа. Сидит, смотрит. Я было возмутиться хотел, да руку поднять, а он глазами блеснет — и я опустил ладонь. Чайник закипел, сел рядом. Я на него, он на меня. И не уходит. Молчит.
Налил чаю, печенье из пачки достал, на стол высыпал. Серёжа аж шею вытянул. Сунул ему штуку — понюхал, вежливо отвернулся, сидит, радио слушает. Новости прошли, про дела мировые, потом я спать пошел. Серёжа на кухне остался. А утром — шасть, и нет его. На свои делишки, видать. Меня завод ждал, а чем он занимался — не знал.
Вечером вернулся, когда я из магазина пришел. Выложил на стол воблу, банку пива, овсяное печенье. С тех пор и зажили вместе. Я да Серёжа.
Приду, пиво разолью, воблу почищу — болтаем. Он не пил, куда ему. Слушал да молчал. Только если я разойдусь — начинает по кухне шагать. Туда-сюда. Успокоится — снова за стол. Сядет, глаза горят, слушает. А мне легче. Выговорился — и будто груз с плеч. Серёжа это понимал, потому и терпел.
А еще он радио обожал. Особенно старые песни. Бывало, приду — его нет. Включу «Маяк», чайник поставлю — обернусь, а он уже тут. Сидит, ушами шевелит, глаза блестят. И ему хорошо, и мне. Поужинаем, песни послушаем, до полуночи разговоры разговариваем. Обо всем ему сболтаю — и про станки новые, и как Петрович с выпивкой залетел, и про службу вспомню. Серёжа слушал. Молчал, сверкал глазами — да так, что душа раскрывалась. Умный был. Не каждый так умеет — молча поддержать.
Рассказываю ему про товарищей, про ранения, про кашу фронтовую — слезу смахну, а он лапой по руке легонько тронет — и будто легче. Повезло с соседом. Любил я его, он меня. Только пьяных не жаловал. Взглянет с укором — и морду отвернет. Даже радио выключал.
Однажды напился с ребятами, еле до дома доплелся. Серёжа, как увидел — в комнату смылся. Стыдно стало — водкой горе заливаю, а не с ним, как раньше. Убрал бутылку, радио включил, папиросу раскурил. Тоска. А Серёжа, если мне грустно — всегда приходил. Даже если обижен. Вот и тогда пришел. Сел рядом, лапу мне на руку — молчит. Ну я и начал ныть, дымом горьким заедая. А потом понял — да чего ныть-то? Крыша есть, харч есть, друг есть. Который выслушает, помолчит — да и ладно. Эх! Выкинул тогда все спиртное. Оставил только пиво да воблу. Серёжа не против. Сядет, рыбу понюхает — слушает, пока я спать не пойду. А сам, знаю, еще долго на кухне сидел, пока я во сне крутился.
А потом пропал. Неделю не было. Тоскливо без него. Привык уже к ночным разговорам. Радио ору, посудой грохочу — не появляется. Понесло меня в магазин. За бутылкой. Тоска. Но Танька, продавщица, руки в боки — головой качает. Не дала спиртного, зато пирожков с картошкой всучила. А через три дня сама ко мне пришла. Румяная, смешливая. Борщ сварила, пирожков напекла, поболтала — да и убежала. У них инвентарь был. Сказала — завтра зайдет.
Как она ушла — я вдруг осознал, как доброты не хватало. Раньше Серёжа был — подбодрит, не даст захандрить, а теперь — пусто. Но Танька, видать, в глазах моих что-то прочитала. Вот и пирожков дала, да в гости пришла. Хорошая баба. Книжки любит. Стала часто заходить. Придет, ужин состряпает, разговор поддержит. Я ей про службу — она мне про мушкетеров. Я про прошлое — она про будущее. Давно в квартире смех не звучал. Искренний такой, сердечный.
Через месяц я Таньку в кино позвал. Ох и нервничал! Рубашку гладил — дырку прожег. Хорошо, запасная была. Давно я не выбирался. Мужики — не в счет, их на заводе каждый день вижу. А тут — общество, культура… да и Таня. Красивая, как царевна из сказки. Кино смотрели, по парку гуляли, мороженое ели, квас пили. Весело. Привык к ней, как к Серёже.
Знал — приду с работы — она у плиты стоит. А в комнате радио тихо бубнит. Уютно. Так привык, что даже испугался — вдруг, как Серёжа, исчезнет? Набрался храбрости, подошел — замуж позвал. Она от неожиданности ложку уронила, потом разревелась. И согласилась.
Сыграли свадьбу. Скромную, своих немного. У меня-то и своих не было. Серёжа пропал — да и Таня бы не поняла такого друга. Все равно грустно было. Серёжа бы порадовался. Порадовался, что жизнь наладилась.
Через год я мастером стал, а еще через два месяца Настенька родилась. Дочка. Шумно, весело. И понял я тогда — чего не хватало. Жизни не хватало. Близких. Тех, кто от одиночества спасет — как Серёжа когда-то.
Прошло два года. Сижу, телик смотрю — вдруг на кухне визг. Вбегаю — Таня на табуретке стоит, половником машет, а на столе… воробей. Старый, потрепанный. Как глянул на меня глазками блестящими —«Глаза знакомые, — прошептал я, вытирая ладонью слезу, — Сережка вернулся.»