Мой сын стал подкаблучником. Эта женщина вертит им как хочет, а я даже пикнуть боюсь — вот она, материнская боль, когда собственного ребёнка уже не узнаёшь.
В день, когда Сашка женился, я почти ничего не знала о своей будущей невестке. Они познакомились всего две недели назад, и первое впечатление было тревожным — яркий макияж, вызывающее платье, накачанные губы. Всё это кричало не о женственности, а о лени. О привычке брать, но не отдавать.
Её родителей я увидела прямо у ЗАГСа. Говорили слащаво-вежливо, приехали на дорогой иномарке, но, как выяснилось позже, машина была арендованной — такси для них было недостаточно «престижно». Мы с мужем переглянулись: стало ясно, что щедрости от них ждать не приходится. Свадьбу, кстати, оплатили полностью мы.
Переехали в город незадолго до рождения сына. Сашка рос чувствительным, мягким мальчиком. Писал стихи, расстраивался из-за пустяков. В деревне, может, и вырос бы крепким мужиком, но город сделал его ранимым. До двадцати шести у него было всего три девушки, да и те мне знакомы лишь по обрывкам телефонных разговоров. Откровенным он никогда не был.
Вёл себя как большинство: иногда приходил навеселе, от него пахло табаком, но потом вроде завязал. После свадьбы молодые остались жить у нас. У нас трёшка, мы с мужем перебрались в маленькую комнату, а им отдали большую. Не жалко — лишь бы жили спокойно. Но спокойствия не было. Постоянные крики. Вернее, один голос — визгливый, капризный, требовательный. Это была она — Алёна.
Что дали её родители — понятия не имею. Мы преподнесли конверт с приличной суммой. Позже узнала, что и родственники деньги дарили. Но благодарности я так и не дождалась.
Алёна редко выходила из комнаты. Ела только доставку. Работала в салоне маникюрщицей, а дома даже пальцем не шевелила. Домашние дела были «не её уровень». Мой сын ел, что сам купит, или доедал наше — молча, опустив глаза. Ему было стыдно. Это была не любовь — это было рабство.
Потом они съехали. Сняли квартиру рядом с её салоном. И вот она, «щедрая душа», впервые за долгое время села с нами за стол, выпила чаю, съела пирог. Я даже удивилась — разве не на диете? Когда садилась в машину, я поймала её взгляд — в нём читалось пренебрежение. Или мне показалось. Но это чувство — будто нож под рёбра. Оно осталось.
А вчера заехала к ним в гости. Алёна, разумеется, была на работе. Встретил меня сын. Уставший, без огонька в глазах. Чай предложил — мол, с работы, готовить не успел. Хорошо, что прихватила с собой полную сумку продуктов — теперь хоть холодильник не пустой.
Оказалось, теперь он ездит на работу на метро. Машину оставили Алёне — «ей же к клиентам, разве можно на автобусе?» До салона, между прочим, пять минут пешком. Но ей тяжело, ей неудобно. А он — хоть в ливень, хоть в мороз. Потому что так ей комфортнее.
А потом он проболтался — у него кредиты. Не один. Один из них — на поездку в Турцию. Но не вдвоём. Только для неё. Она «устала» и улетела отдыхать с подругой. Я не стала спрашивать, кто эта «подруга». Видела, как он сжимается от таких вопросов. Видела, как молча глотает обиду.
Вернулась домой и разревелась. Рассказала мужу. Он только рукой махнул: «Я с самого начала знал, чем это кончится». А мне не всё равно. Я мать. Не для этого растила сына, чтобы он стал тенью чужой бабы.
Теперь я даже слова лишнего сказать не смею. Боюсь, что Алёна устроит скандал. А ещё больше боюсь потерять связь с сыном окончательно. Больно. Чувствую себя беспомощной. Где я упустила момент? Почему не научила его быть мужчиной? Почему мой сын — подкаблучник?
И самое страшное — я ничего не могу изменить. Только смотреть, как мой мальчик превращается в тень, и ждать. Ждать, когда он сам поймёт, что живёт не своей жизнью. Только бы не слишком поздно…