— Родная моя, крошечка… — сквозь слёзы шептала Татьяна, прижимая к себе новорождённую дочь. — Я уже вижу, какую судьбу тебе приготовила жизнь…
Девочка жадно тянулась к материнской груди, иногда морщась — слёзы капали на её щёчки, но голод брал верх. Татьяна даже не замечала этого — её сердце сжималось от воспоминаний, страхов и проклятого родового проклятия одиночества.
В палату вошла медсестра в белом халате и строго посмотрела на молодую мать.
— Опять нюни распустила? Ребёнка теперь в слезах купать будешь. В чём дело? Девочка здорова, молока у тебя полно, а сама сидишь, будто на поминках. Хватит реветь — радуйся!
Татьяна вздрогнула, словно очнувшись. Улыбнулась неясно кому — то ли дочке, то ли медсестре — и тихо проговорила:
— Я рада, правда… Просто боюсь, что и она повторит путь всех женщин нашего рода. Все мы рожали без мужей, все — в одиночестве. Надеялась, если мальчик родится, может, на нём цепь прервётся… Но опять девочка…
— Вижу же, добрая мать, — смягчившись, сказала медсестра. — Только не вешай на свою кроху родовые проклятья. Как назовёшь — так и сложится. Имя уже выбрала?
Татьяна опустила глаза:
— Мама с бабушкой настаивают — Даша. У нас все — Дашки, Дарьи, Дашули… А я прочитала, что имя это может означать ещё и «подарок судьбы». Не хочу такого. Назову её Надей. Пусть будет Надежда. Пусть хотя бы у неё всё будет иначе…
— Вот и правильно, — кивнула медсестра. — Надежда — она и в имени, и в сердце.
Надя выросла настоящей богатыркой. Как и предсказывала та медсестра — крепкой, упорной, уверенной. В школе — первая, среди одноклассников — лидер. Правда, внешность её никак не вязалась с бабушкиными мечтами о «невесте» — широкие плечи, узкие бёдра, походка и повадки пацана. Дружила в основном с мальчишками, носила джинсы и кроссовки.
— Наденька, ну не мужик же ты! — вздыхала бабушка Агриппина. — В шкафу платьев — как в магазине. А ты всё в футболках да в трениках. Где женственность? Где коса до пояса?
— Отстаньте! — отмахивалась Надя. — Главное — кого я выберу, а не кто выберет меня.
— Только не сгорю, внученька, от твоей самоуверенности, — шептала Татьяна, — жизнь не всегда идёт, как захочешь.
И вот, в выпускном классе, Надя влюбилась. В кого бы вы думали? В тихого, застенчивого очкарика Витю из параллельного. На школьной дискотеке он жался к стене, всем видом показывая: «я здесь случайно». Надя подошла, взяла его за руку и потащила танцевать. Ему ничего не оставалось, как согласиться. С тех пор они были неразлучны.
После школы поступили вместе в институт, а на третьем курсе Надя, не дожидаясь намёков, сама сделала предложение.
— Сколько можно в подружках ходить? — сказала она Вите. — Пора и честь знать — свадьбу гулять.
Витя был счастлив. Он привык, что Надя решает, а он кивает. Его родители ликовали, как и родня Татьяны — если кто и мог разорвать родовое проклятье, так это Надька.
На пятом курсе родился сын. Надя ушла в декрет, а Вите предложили остаться в институте преподавать. Всё шло как по маслу… пока Надя не почувствовала перемену.
Муж стал задерживаться, хмуриться, отдаляться. А однажды и вовсе замолчал — ни о студентах, ни о диссертации. Всё чаще ссылался на усталость. Надя всё поняла. И решила действовать.
Подруга-секретарша деканата шепнула: у Витьки роман с Алёнкой Прокофьевой, серой студенткой, которую в институте звали «мышью в очках». Надя не раздумывала. Встретила Алёнку у общаги, вмазала пару раз на виду у всех — и та, с разорванной кофтой, быстро исчезла из поля зрения.
Разговор с Витей был коротким — сначала синяк под глазом, потом второй.
— Я… просто хотел помочь… как ты мне когда-то, — лепетал он, сидя на полу.
— Попробуй ещё кому-нибудь помочь, — сквозь зубы проговорила Надя, — я тебя лишу кое-чего важного. И не пожалею.
С тех пор Витя ходил по струнке. Больше не рисковал — знал: с Надькой шутки плохи. Её бедная дочь, которой в роддоме пророчили повторение женской доли, не только разорвала цепь одиночества, но и построила семью, где сама стала центром — опорой, защитой и… Надеждой.