Мне уже тридцать, а я до сих пор не живу по-своему: мама решает за меня всё, и я не могу от этого избавиться.
Тридцать лет — возраст, когда у других уже дети, кредиты и своя жизнь, а у меня — ни свободы, ни права на собственное мнение. Потому что рядом мама. Та самая, которая не отпускает. Та, что следит за каждым моим шагом. И я позволяю. Знаю, что сама виновата, но сказать “нет” так и не научилась.
Отца я не знала — он исчез ещё до моего рождения. Мама о нём не говорила никогда, будто его и не существовало. В детстве я часто болела: бронхиты, корь, ветрянка. В садик меня не водили — мама сидела со мной дома. Мы жили у бабушки с дедушкой, они нас содержали. По образованию мама — педагог по фортепиано, но работать вышла только когда мне исполнилось пятнадцать.
Я была для неё всем. Она дышала мной, жила мной, оберегала от всего. Упала — значит, гулять нельзя. Заболела — ни грамма холодного. Любая мелочь превращалась в катастрофу. И я к этому привыкла.
Окончила музыкалку, поступила в пед, стала преподавать фортепиано — как мама. В детстве друзей почти не было — мама считала всех “не теми”. Зато мы вместе ходили в театр, на концерты, читали книги. Жила, как героиня из классики, но без балов и кавалеров.
В универе мало что поменялось. Дедушка помог устроиться в школу. Работа нравилась, дети радовали, мама была довольна — вокруг одни взрослые коллеги, никаких “сомнительных” знакомств. Подруги надолго не задерживались — если мама решала, что они мне не подходят, я переставала с ними общаться.
Пять лет назад появился он — новый учитель по гитаре. Добрый, умный, симпатичный. Как герой из романа. Мы сходили на свидание. Я была счастлива, но ненадолго.
В первый вечер мама звонила каждые пять минут, довела меня до слёз, парень испугался. Во второй раз я выключила телефон. Когда вернулась — у подъезда стояла скорая. Мама обзвонила все больницы, милицию, даже коллег. Её увезли с приступом. Третьего свидания не случилось. Впервые в жизни я почувствовала злость. Ушла к подруге. Та сказала: “Не возвращайся. Иначе так и останешься в этой клетке”.
Я не брала трубку, лишь писала, что всё нормально. Мама приходила на работу, устраивала истерики, снова попадала в больницу. Я не выдержала — вернулась. С чувством вины, которое с тех пор сидит во мне, как осколок. Подруга умоляла остаться. Я не послушала. И с той поры всё застыло.
Сейчас мне тридцать. Мы с мамой ходим в театр, ездим в санатории, по выходным обедаем вдвоём. Нет ни отношений, ни друзей, ни свободы. Любая попытка вырваться вызывает ужас. Я боюсь. Боюсь, что мама не переживёт, если я уйду. Что если решусь — случится непоправимое. И я не смогу этого простить себе.
Я хочу жить своей жизнью. Но не получается. Не умею быть жёсткой. Не умею выбирать себя. Боюсь повторить её судьбу — одинокую, сломанную, запертую в четырёх стенах. И всё чаще кажется, что выхода просто нет…