«Ты обязан уважать мои права!» — произнёс мой сын, не подозревая, как больно ранит материнское сердце…
В тот серый октябрьский вечер Пелагея, кутаясь в старый, но тёплый платок, поставила на стол блюдо с дымящимися пирожками. Деревянная изба наполнилась ароматом дрожжей и капусты, а сквозь щели в оконных рамах пробивался студёный ветер. Все домочадцы потянулись к столу — так хотелось отогреться крепким чаем и забыть о пронизывающей осенней стуже.
Её десятилетний сынок, Ванечка, угрюмо опустился на лавку, взял пирожок, но почти не ел — лишь ковырял вилкой мякоть, хмурясь. В глазах стояла недетская тяжесть, будто за день он постиг какую-то горькую истину.
— Что с тобой, Ванек? — присела рядом Пелагея, положив руку на его плечо. — Вид у тебя невесёлый. Может, в школе что случилось?
Мальчик отодвинул тарелку и выпалил:
— Сегодня у нас сельский урядник приходил. Всё про права рассказывал. Говорит, родители часто их попирают.
Пелагея удивлённо подняла бровь:
— И что же он наговорил-то?
— Много! — важно выпрямился Ванечка. — Например, что не имеете права заставлять меня делать то, что я не хочу. Что вы с батей должны мою волю уважать. У меня, между прочим, личная жизнь есть! И могу я время проводить, как сам решу.
— Личная жизнь? — едва сдержав улыбку, переспросила мать.
— А то! — твёрдо кивнул он. — Вот хочешь я после школы на речке с ребятами гулять, а ты — «дрова колоть», «воду носить». Это нарушение моей свободы! А ещё, когда кашу не доем — кричишь! А урядник сказал — это насилие над личностью! Да и ремнём грозить — вообще преступление! Меня тогда в приют забрать могут, коли захочу.
Пелагея молчала. Опершись о край стола, она смотрела на сына и не узнавала его. Помнила, как он, крохотный, плакал по ночам, как прижимался к ней в лихорадке, как сама не спала, слушая его прерывистое дыхание. А теперь перед ней стоял «гражданин с правами».
— А к батюшке на исповедь ходить — тоже не заставишь? — тихо спросила она. — Он тебя за грехи поругает — в суд на него подашь?
— Конечно! — горячился Ванечка. — Это унижение! Я жалобу напишу!
— А если его заточат? Не жалко будет?
— Жалко… — голос дрогнул. — Но… пусть закон соблюдает!
Пелагея вздохнула, отвернулась к печи и принялась мешать чугунок. А Ванечка тем временем схватил клочок бумаги и быстро начертал что-то. Потом подбежал и сунул ей в руки.
Кривыми, но решительными буквами было написано:
«Услуги: уборка — 5 алтын, корову пасти — 3 алтына, за водой сходить — 2 алтына. За неделю — 10 алтын. Да за прошлую ещё 13».
Пелагея опустила глаза на записку. В груди заныло. Будто стена выросла между ней и её кровиночкой. Медленно села за стол, взяла другой листок и стала писать. Рука дрожала. Вдруг она горько усмехнулась, но уже через миг слёзы заструились по щекам. Закончив, аккуратно сложила бумагу и протянула сыну.
Тот развернул листок и прочёл:
«Служба: ночи без сна — без счёта, стирка, варка, уборка — каждый день. Страхи, когда ты болен. Молитвы, когда ты пропадал в лесу. Первое «мама». Первая победа. Первая печаль. Сердце, отданное тебе. Бесплатно. Потому что люблю».
Мальчик замер. Потом вдруг бросился к ней, обхватил руками и прошептал, уткнувшись в подол:
— Прости, мамка… Я просто… важничал…
Пелагея прижала его к себе, поцеловала в висок и тихо сказала:
— Знай, сынок… права — дело хорошее. Но совесть дороже. А семья — это когда друг за друга держимся не из-за денег, а по правде сердца.
Так они и сидели дотемна, прижавшись друг к другу. За окном выл ветер, но в избе было тепло. Потому что снова, по-настоящему, были вместе.