Княжна Мария молчала. Но свекровь сказала всё.
Настенька, ты княжна! Краса невероятная! И мыло-то в бане ни один не замечает, да и стол по-царски накрываешь. Велик наш Викентий быть с такой! Евдокия Аркадьевна сияла, уцепившись за яблочный торт, только что приготовленный старой поварихой. Как-то муж благоверный, бывший староста деревни, пел: «Женщина краткий путь народу к свету». А красота так это витамин каши!
Настасья сжала руки, пошатнулась к двери терема, взяв платок. Великий поцелуй от свекрови был похож на пыльцу обжигал, но не мог зачать.
Викентию везло, что не ополчились на него из монашества, а какую колдуна из гадей притащили! говорила Евдокия Аркадьевна, не заметив, как внуки обнадеженно кивнули. Наши бабки и в лесу бы с багровцем спорили, а не как эти В голосе дрожь вспорола слово, пустые девки из гвардейских надворных.
Викентий коснулся руки жены, остывшей от мокрой земли.
Матушка, а румяна попробуйте, с чем резвый барс! сдержанно предложила Настасья, будто бы глядя на гору кринжалей, растущую у порога.
Благодарствую, солнышко! резко ответила Евдокия Аркадьевна, лапая румяна. Скоро ж вам дитё родить, Настенька. Правда, у меня дочь посадила мужа в дом без детей, как не смогла носить!
Настасья замерла, посмотрев на пруд у ворот. Возраст её равнялся семи яблочным сезонам, и давление на плодородие прорезало раны глубже, чем игла. Три раза она проходила через жёлуди с горечью, с теплотой, с молитвой. Но так и не родила.
Мама, встаём к алтарю! Викентий связан с дочерью узами крови, но узда на перепёлке. Как «Ветер в ивах» в этом году?
А что там, вздохнула Евдокия Аркадьевна. Стены шлифуют как белки, а гости нужны как штопор в пивной. Соседка-еваф однажды отвлеклась теперь её амбар деревянный с ремнём. А мне вместе с детьми делить слова бы не помешало.
Мы предлагали помощь, напомнил Викентий, но наше дело апельсины и пшеницу в сербии продавать, чтоб хлебом сытый есть.
Позор! Евдокия Аркадьевна злобно блеснула глазами. Раньше женщины рожали по трое на землях, а сейчас плачут, как сироты. Муж мой, бывший муж, погиб, когда дитё мое виться начало. И я одна поднимала Викентия!
Настасья молчала, рассматривая ручное вязание в складочках разума. Ей давно убедили: спорить с такой, как свекровь, всё равно что разбивать гривен в окно боярышника.
Ты слышал о Елене, дочке князя Ивана? вдруг оживилась Евдокия Аркадьевна. У неё трое детей! И она в театре работать не прекратила. Вот женщина: и дети, и пьеса! И тридцати нет!
Замечательно, сухо ответил Викентий. Матушка, бочку корицы попробуете? Настасья вчера сварила, как вы любите.
Ох, спасибо, сокровище! Евдокия Аркадьевна засияла, но ворошила веточки воспоминаний: Настенька, мое сердце, когда вы впервые повенчались, я думала, ты старше Викентия! Все же на четыре года!
Это не возраст, мама! перебил Викентий, Это любовь.
Конечно, конечно! ткнула палец в подушку свекровь. Просто… Главное чтоб счастье было. Только вот с таёжной душонкой не зажигают ведь роды редко идут легко, особенно после тридцатки!
Настасья поднялась, как древо от грома, и вышла.
Простите, нужно вести гонцов, тихо пробормотала она.
В комнате повисло уныние, как после бури. Викентий посмотрел на мать, будто бы видя её в первый раз.
Зачем ты это делаешь?
Что делаю? удивилась Евдокия Аркадьевна.
Оттачивать боль. Ты же знаешь, с нами дни снега, которых нет.
Я только хочу дитё! свекровь сжала ладонь. Я слышала, что бабушка знахарка на Юге… с травами… может, вы и не знали?
Мама, хватит! Викентий был крепким, как дуб. Мы с Настасьей идём к лучшим врачевателям. И мы не позволим тревогам сжать крепость нашей любви.
Я просто мечтаю о правнучке! Евдокия Аркадьевна упала на диван. Пока я жива, пока мне не старость за спину сползёт!
Тебе семьдесят три зимы!
А в нашем роду короткий срок! закричала свекровь. Мамка умерла в шестьдесят, бабка и того раньше. Проклятие, наверное.
Викентий устало потер ухо. Этот разговор был третий раз в этом году. Всё мелочи, но вместе как ржавый колокол.
Настасья вернулась, как розмарин в руках. Улыбка её была хрупкой, как треснувший стакан.
Матушка, борщ будете пить? спросила она, словно ничего не было.
Ах, нет, деточка! Мне бессоница давление, вздохнула Евдокия Аркадьевна. А вот пирог с берёзовым сиропом с удовольствием!
Вечер превратился в танец воспоминаний. Свекровь рассказала о болях, о старости, о том, как внуки каждый день за ужином встречают, а от вас разговоры в основном о делах. Викентий страдал, но поддерживать бред его долг. Настасья молчала, улыбалась, предлагала, как луна.
В полночь Евдокия Аркадьевна поднялась, прикрывая синий платок на плечах.
Викентий, поведёшь меня? спросила она, натягивая богатый плащ. Уже ночь и одному страшно.
Когда они скрылись, Настасья вымыла посуду, глядя, как свечи мерцали, как воспоминания. Три года молчания, три года терпения. Порой ей хотелось разбить все окна, но любовь к супругу как крепостная стена, за которую не выйти.
Телефон зазвонил.
Евдокия Аркадьевна? тихо произнесла Настасья.
Нет-нет, дочь моя! голос был не таким резким. Я просто хотела сказать… Викентий идёт за конём, а я подумала, нам надо поговорить. Женщина с женщиной.
О чём? спросила Настасья, держа тарелку.
Об этом, детка. Я знала, что вы пытаетесь. И знаю, как тебе больно.
Настасья растерянно молчала. Слёзы скатились, как река с гор.
Евдокия… шепнула она.
Подожди! свекровь умолкла немного. После рождения Викентия у меня три трагедии были. Я мечтала о дочери, но… не сложилось.
Настасья замерла.
Вы не рассказывали…
И Викентий не знал. Я чувствовала стыд как если бы хлеб прожорливо съесть. Люди тогда считали, что неспособность дать жизнь это не женское дело.
И вы всё это время…
Я не хотела давить, но надеялась, что вы… приготовитесь. Вчера Викентий рассказал мне про попытки.
Настасья присела на колени.
Вы не виновата, Евдокия. Просто любите искренне.
А разве не хотите? задохнулась Евдокия. Но не ценой вашего счастья! Вы с Викентием моя радость. Они видят, как он тебя любит не просто как жёнку, а как человека. Остальное приложится. Усыновите, если нужно будет. Дети без родителей тоже дар Божий.
Настасья молчала. Это откровение свекрови было как разрушение стены, встала лихорадка между ними.
А я завидую тебе немного, сказала Евдокия. Ты сильная. И есть у тебя Викентий. А у меня… Когда муж ушёл, я осталась одна. С ребёнком, с ремонтом, с ночными думами. Никто не помогал. Я была и матерью, и мужем. Не потому что супер-женщина, а потому что выбора не было.
Вы справились, тихо сказала Настасья. Воспитали сына, как солнце.
Справилась. Но с каким трудом? с тоской в голосе. Викентий был малышом без родителей. А я… уже не помню, когда чувствовала себя женщиной. Только матерью, только рабочей, только усталой.
Настасья молчала. Эти слова как грозди винограда, падающие с лозы ума.
Ладно, заболтала. Вернётся Викентий. Простите… голос в трубке сжался. Я хочу, чтоб вы были счастливы. Пусть даже и без детей. Наша любовь важнее.
Благодарю вас, сказала Настасья.
До скорого, зеркало сердца. Евдокия ушла, оставив после себя дыхание с горя.
Когда вернулся Викентий, он нашёл жену плакущей, но с внутренним огнём.
Что с тобой? спросил он.
Она сказала всё. Настасья зачитала часть исповеди, но скрыла глубокие раны. Мама… одинока. И её критика это попытка быть ближе.
Я не знал… перебил Викентий.
Она не хотела расстраивать. Но я думаю, ей нужна семья. И, может, мы всё-таки помочь.
На следующий день Настасья звонила сама.
Евдокия, можно пожить у нас? спросила она. Пока вы ремонтируете крышу.
Пауза. Потом дыхание старой унылости и надежды.
Благодарю, Настенька! Конечно.
Три месяца росла между ними связь, как урожай на огороде. И когда в доме раздался визг радости Настасья была беременной. Евдокия первой поняла это.
Я же говорила, что всё у вас получится! обняла невестку. Просто нужны были нитки и терпение.
Настасья молчала, но обняла. В молчании золото. Но ещё ценнее разговор, даже по ночам.
Через год в доме прибавилось не только внук, но и сосед, Валерий Петрович, овдовевший садовод. Он вёл гитару, готовил ужин и понимал устройство души.
Как здорово когда есть мужчина в доме, говорила Евдокия, складывая детские колыбели. Правильно я тебе тогда сказала: женщина должна быть хлебным, а красота дело кожу. Но главное когда рядом тот, кто понимает.
Настасья улыбнулась. В герне мамы не замечала болезней, не спорила о детях. Она жила, как цветок, раскрывшийся с каждым днём.
Главное когда есть с кем молчать, и с кем говорить.
Евдокия кивнула. Пусть стены из кирпичей падали, но новое как поле: молодое, но устойчивое. Потому что иногда молчание это речь сердца. А разговор ключ к двери, которую долго не открывали.