Путь к сердцу сквозь ненастья
Судьба Матрёны рассыпалась, как глиняный горшок. После развода с мужем земля ушла из-под ног, и она, собрав остатки былого счастья, вернулась в родную деревеньку под Козельском. Единственной её опорой оставалась бабка Аграфена Степановна, души не чаявшая в Матрёне и её сынишке Ваньке.
— Вылитый батька твой, Петька, — с горечью говорила Матрёна, глядя на ребёнка. — Один он у меня и остался, как солнышко в пасмурный день.
— А я ведь говорила — не связывайся с этим ветрогоном, — ворчала старуха, покачивая седой головой. — С первого взгляда видно — гуляка да пропойца. Коли в молодости за бутылку взялся, к старости вовсе пропадёт. А ты твердила: «Любовь да сердечко!» — словно разума лишилась.
— Ну что теперь вспоминать, бабуля? — вздохнула Матрёна. — Век мне этим попрёки кидать будешь? Зато Ванька у нас растёт — вот что главное.
— Не кручинься, касатка, — обняла её Аграфена Степановна. — Больше слова не скажу. Ты ведь красавица писаная! Где он ещё такую найдёт, твой-то Петька? Дурак, одним словом.
— В школе за мной половина мальчишек бегала, — Матрёна машинально поправила платок, — а теперь мне не до того. Никому не верю. Все сперва ласковые, а потом… — махнула рукой.
— Не все ж такие, как твой бывший, — отозвалась бабка. — Вот Гришка, к примеру. Помнишь, как за тобой ухаживал? Мужик — золото: работящий, непьющий. И до сих пор холостой. Последний из вашего выпуска, кто не обзавёлся семьёй, — хитро прищурилась старуха.
— Ох, бабуль, не начинай, — отмахнулась Матрёна. — Не до того мне. Ваньку в школу собирать, дом обустраивать. Родители мои, как уехали в Тулу за работой, так там и осели. Теперь я здесь за хозяйку. Да и тебе помогать надо…
— Помощь — дело богоугодное, — кивнула Аграфена Степановна, — да не торопись. Обустраивайся сначала. А я-то что? Бодрая ещё, семидесять лет — не смерть. На вас с Ванькой поглядеть — и то радость. Родители твои не оставят, помогут. Может, на пенсию вернутся. Вот и заживём все вместе: вы в новой избе, а я в своей куреньке рядом.
— Эх, бабуля, ты у нас голубка, — обняла её Матрёна, чмокнув в морщинистую щёку.
— А про Гришку всё же подумай, — шлёпнула её старуха по-детски. — Такие мужики даром не валяются.
Шёл третий месяц, как Матрёна обживалась в деревне. Григорий, местный механизатор, не спускал с неё глаз. Он, как и Аграфена Степановна, видел, что брак Матрёны был ошибкой, оставившей глубокую рану. Когда они со старухой сговорились — одному Богу ведомо, но теперь то и дело «случайно» встречались у сельпо или на почте. Бабка шёпотом делилась новостями о Матрёне и Ваньке, сетуя, что внучка всё ещё одна.
Григорий краснел, вздыхал, но боялся снова получить от ворот поворот. Видя его сомнения, Аграфена Степановна ободряла:
— Она нынче другая, Гришенька. Поумнела. Красота — не главное, с лица воды не пить. А ты — мужик что надо: надёжный, руки золотые, заботливый…
— Да неказистый, — усмехнулся Григорий, но тут же серьёзно добавил: — Я её всё эти годы любил, Аграфена Степановна. Ни о ком другом и думать не мог.
Старуха прослезилась и пообещала помочь.
— Только не спеши, милок. Не наседай. Она ещё не отошла, всего полтора года прошло. Дайте время, — наставляла она.
— А вдруг кто перехватит? — забеспокоился Григорий. — Я уже раз её упустил. Больше не хочу. Сделаю всё, чтоб она стала моей.
— Тогда слушай старуху, — хитро улыбнулась бабка. — Помогай потихоньку, но не лезь с чувствами. Держись степенно. А там видно будет.
— Да вы, Аграфена Степановна, прямо психолог! — рассмеялся Григорий. — И правда сработает?
— Ещё как! — уверила старуха. — А я словечко за тебя вверну. Но гляди: обидишь её — мне сердце расколеbtшь.
Григорий кивнул, и на душе потеплело, будто он уже получил и благословение, и согласие Матрёны.
Весна вступала в свои права. По чёрным пашням важно шагали грачи. Как-то утром Матрёна услышала рёв трактора у своего двора. Выскочив в стареньком платье и валенках, она ахнула:
— Григорий, это ещё что? Кому столько? — она уставилась на прицеп, доверху заваленный торфом.
— Тебе, кому же! — отозвался Григорий, спрыгивая с кабины. — Бабка заказала. Велела привезти — и точка. Открывай ворота. Да ты чего в таком виде? Иди, оденься, простудишься! — сам распахнул калитку, аккуратно въехал и сгрузил торф у плетня.
— Сколько сюда? — потянулась Матрёна за кошельком.
— Ни копейки. Бабке как вдове фронтовика — даром. Прячь деньги, — отрезал Григорий, мельком глянув на неё, и укатил.
Назавтра его брат-десятиклассник Алёшка три дня раскидывал торф по огороду, тоже не взяв ни гроша.
— С братанём свои счёты, — отмахнулся паренёк. — Велел не брать — значит, не возьму.
— Да что ж это делается? — всплеснула руками Матрёна. — Меня в инвалиды записали? Совсем народ с ума сошёл?
Бабка только сияла:
— Вот тебе и грядки готовы. Торф землю как пух сделает. Сей что хочешь.
Через неделю Григорий привёз воз навоза, свалив его за садом и прикрыв рогожей.
— Пусть полежит, — деловито сказал он. — Радуйся, что даром перевелся.
— Спасибо, Гришенька, — улыбнулась Матрёна. — И не знала, что ты такой— А я ведь много чего не знала, — тихо сказала Матрёна, глядя ему вслед и задумчиво поправляя передник.