Мишутка наконец уснул только к трём ночи. Я сидела на краю кровати, застыв в неудобной позе рука затекла, плечо ныло, но боялась пошевелиться. У малыша резались зубки дёсны покраснели, он всё время тянул кулачки ко рту и плакал так, что сердце разрывалось.
Казалось, он не спал целую вечность. Стоило попытаться переложить его в кроватку тут же просыпался, будто чувствовал, что я хочу сбежать. Всего семь месяцев, а за это время я успела прожить целую другую жизнь. Любовь, боль, тревога, счастье всё сплелось в тугой узел, который теперь не развязать.
Когда дыхание сына стало ровным, я осторожно поднялась. В окне напротив горел свет кто-то в нашей панельной девятиэтажке тоже не спал. Я часто гадала, кто там такая же измотанная мать, как я? Бессонный старик? Влюблённые? Когда-то я мечтала, что мы с Вовой купим свою квартиру, и я буду смотреть из своего окна на свой двор. Но эти мечты растаяли, как дым.
Три года работы кассиром в «Пятёрочке» и все мои сбережения ушли в никуда. Сначала первый взнос за ипотеку, которую мы так и не взяли. Потом на ремонт в этой квартире, где мы жили с Тамарой Ивановной, Вовкиной матерью. «Будет уютнее», говорил он. Но уютнее стало только для них.
С тех пор как я переступила этот порог с чемоданом и глупой надеждой на счастливую жизнь, я ни разу не почувствовала себя дома.
«Всё наладится», обещал Вова полтора года назад. «Распишемся летом», говорил он перед тем, как я забеременела. «Немного подождём», шептал, когда родился Мишутка. Я кивала. Верила. Ждала. Но штамп в паспорте почему-то казался ему чем-то лишним.
Тамара Ивановна каждое утро звенела ключами в прихожей, собираясь на работу в бухгалтерию. Я называла её про себя «чихуахуа» маленькая, вздорная, с вечно задранным носом. Со мной она говорила только по необходимости, будто я не мать её внука, а временная прислуга. Когда я готовила морщилась: «Не умеешь обращаться с продуктами». Когда стирала: «Это дорогие вещи». Но всегда с ядовитой улыбкой.
«Катюша, полы бы помыла», говорила она в мой единственный выходной. «Екатерина, я купила творог для Мишеньки», добавляла, хотя я никогда не брала её продукты.
Свою комнату она запирала на ключ. В наше отсутствие проверяла вещи. Однажды я застала её за рыться в моём шкафу. «Искала полотенце», сказала она без тени смущения.
На кухне особый порядок. Её тарелки отдельно, наши отдельно. Её сковородка, её кастрюли, её венчик. Ничего общего. Когда Вова задерживался, я ужинала в комнате лишь бы не сидеть с ней за одним столом.
И всё же мы как-то уживались день за днём, месяц за месяцем. До рождения Мишутки я ещё могла вырваться на работу, к подругам, просто прогуляться. А теперь? С ребёнком на руках, с жалкими тремя сотнями в кошельке и четырьмя тысячами детских пособий на карте.
Я тихо закрыла дверь и вышла в коридор. Хотелось пить, голова гудела от недосыпа вторая бессонная ночь подряд. Вчера Мишутка проснулся в половине второго и заснул только к пяти. А в десять утра снова на ногах. Я двигалась как зомби, глаза будто песком засыпаны.
На кухне горел свет. Тамара Ивановна ещё не спала. Я хотела просто налить воды и уйти, но не успела сделать и шага.
Ещё не спишь? обернулась свекровь. Опять в телефоне сидишь, я свет под дверью видела.
Мишутка плохо спит, ответила я. Зубки режутся
Она фыркнула. В этом звуке было всё и недоверие, и намёк, что я просто отлыниваю от дел, и «я в твои годы и работала, и детей растила».
Можно потише? попросила я, вздрагивая от грохота тарелок. Мишутка только уснул.
Что-то мелькнуло в её глазах. Она резко повернулась к раковине, сгорбилась, а потом
Потом развернулась ко мне. Лицо перекошено, глаза сузились. Она с грохотом поставила чашку на стол.
Потише? переспросила Тамара Ивановна. Я у себя дома должна на цыпочках ходить?
Я прислонилась к косяку. Семь месяцев без сна. Семь месяцев жизни в этих десяти метрах, где каждый шаг как по минному полю.
Я просто попросила не греметь посудой, сказала я тихо.
А может, ты просто не умеешь детей укладывать? свекровь скрестила руки. Я двоих вырастила. И никаких проблем с зубами не было. И спали как ангелочки.
Я стиснула зубы. В комнате спал мой сын, а здесь, на этой крохотной кухне, назревала буря. Что бы я ни сказала будет не так. Промолчу соглашусь, что плохая мать. Возражу устрою скандал.
Я просто хотела воды, пробормотала я, делая шаг к раковине.
Конечно, не сдвинулась с места Тамара Ивановна. Тебе всегда что-то «просто» нужно. То полежать, то в телефоне посидеть. А работать это не для тебя?
Я замерла. Работать? С семимесячным ребёнком, который не спит ночами?
Выйду на работу, когда Мишутке будет полтора, сказала я твёрдо. Как и договаривались.
Договаривались, протянула свекровь. Мой сын что, железный? Он один семью тянет. А ты только деньги тратишь. Эти шторы за сколько? А коляска импортная?
Я смотрела на неё, не веря своим ушам. Шторы за восемьсот рублей? Коляска б/у за пять тысяч?
Кстати, о деньгах, глаза Тамары Ивановны сверкнули. Ты хоть раз платила за квартиру? За свет? Ты здесь просто нахлебница. Никто тебя не звал. Вова мой жил спокойно, а ты
Во мне что-то оборвалось. Я стояла, не в силах пошевелиться. Хотелось крикнуть: «А кто оплатил ремонт в вашей спальне? Кто купил вам холодильник? Куда делись мои сбережения?»
Но я молчала. Привыкла терпеть, глотать обиды. Ради Мишутки. Ради Вовки. Ради этого дурацкого «мира и покоя».
Ты думаешь, я не
