Смятый лист лежал в ящике её стола — рядом с заявлением на увольнение. В груди защемило: казалось, эта бумага ждала меня специально.
Я взял его, и перед глазами всплыло детство. Как мы с пацанами в Екатеринбурге играли в разведчиков, писали невидимые письма лимонным соком, а потом читали их, держа над горящей конфоркой. Мы с Аней как-то вспоминали об этом за чаем, болтая о пустяках…
Я еле дождался перерыва. Влетел домой как угорелый. Сердце колотилось — не от страха, а от предчувствия. Включил газ, поднес лист к огню, и… проступили строки. Как в старые времена. Только теперь это была горькая, взрослая правда.
«Если ты читаешь это, значит, я не ошиблась. Ты вспомнил. Всё могло быть иначе. Но когда ты унижал меня, ты убил всё, что я к тебе чувствовала. Тебе, наверное, даже нравилось меня ломать. Может, это и есть твой предел.
Тебя когда-то сломали — и теперь ты ломаешь тех, кто не станет отвечать. Думаешь, я не могла дать сдачи? Могла. Но тогда я перестала бы быть собой.
Можно выиграть сражение, но проиграть войну. Не ищи меня. Прощай. — А.»
Я сидел с письмом в руках и не мог пошевелиться. Почему? Почему я её так яростно, до безумия… обожал?
Она появилась в офисе внезапно. Вошла — и будто солнце ворвалось в комнату. Обычный кабинет на четвёртом этаже старого здания в Новосибирске вдруг наполнился запахом дождя, теплом и тишиной.
Она не была красавицей — нет, не кукла из журнала. Но в ней было что-то, что выбивало меня из седла. Я, видавший разных — статных, дерзких, роскошных и простых — вдруг потерял почву под ногами. Всё, что раньше заводило, перестало работать.
Я привык к вниманию, к интригам. Блондинки, шатенки, рыжие — все они легко входили в мою жизнь и так же легко исчезали. Ужины, цветы, короткие романы, и снова свобода. Я выбирал. Я решал. Я не просил — я брал.
Но Аня…
Мне хотелось прижаться к её плечу, вдыхать запах её волос, трогать эти тёмно-русые пряди, чувствовать её дыхание, слушать, как она смеётся, видеть, как она кусает губу, когда нервничает.
Аня была в моём подчинении — во всех смыслах. Она не выделялась, не лезла вперёд. Но если дать ей сложное задание — оно выполнялось идеально. Чётко, вовремя, без лишних слов.
Я начал получать странное удовольствие, когда повышал на неё голос. Само её присутствие будто оправдывало мою жестокость. Она сжималась, становилась хрупкой — и в эти моменты я чувствовал себя всемогущим. Если бы она заплакала… если бы сорвалась. Я бы пожалел. Возможно, даже изменился бы.
Но она молчала. Без жалоб. Без слабости. И это бесило ещё больше. Я пытался привлечь внимание: оставлял конфеты, дарил безделушки. Комплименты с подтекстом. Взгляды, намёки. Она понимала — я видел. И знал, что и она что-то чувствует.
Порой казалось, будто одно прикосновение остановит время. И однажды я решился. Обнял. Легко. Почти нежно. А она… отстранилась. Смотрела прямо. Без слов. Без истерик.
Это было больнее, чем пощёчина.
Она была мне ровней. Но я не хотел этого признавать. Мне нужно было доминировать. Я не мог позволить себе слабость. Не перед ней.
Я следил за ней. Как она справляется с трудностями. Как ведёт себя под давлением. Коллеги тоже замечали её. Слишком замечали. Кто-то даже приглашал на ужин. Я видел. И внутри всё кипело.
Я устраивал сцены ревности. Нарочно громко болтал по телефону с другими. Смех, намёки, приглашения — всё при ней. А она? Просто закрывалась. Ни взгляда, ни слова.
Я верил — нет, я знал, что она тоже что-то чувствует. Должно же было быть что-то! Я ощущал это каждой клеткой. Был уверен, что она никуда не денется. Что сдастся.
А она ушла. Без драм. Без слёз. Просто исчезла.
В пятницу её не было. Телефон не отвечал. Почта — заблокирована. Проект, над которым она работала, завис. Я остался в дураках. Перед начальством. Перед собой.
Она растворилась. Как туман. Та самая — недоступная, не моя.
А я думал — так не бывает. Думал, что всё контролирую. Что можно всё исправить, переломить, заставить.
Я ошибался.
Так тоже бывает.